Состоит он всего из гречневой каши, сваренной на мясе и с пятницы хранившейся в наглухо закупоренной, жарко истопленной печи, но вкус его божественный. Распространяться о вкусе
После такого царского обеда старшие предаются барскому сну, а мы, малыши, употребляем это время по-своему.
Да, прелестна невеста Суббота, но тем тягостнее разлука с нею. Вот уже солнце направляет свой путь к западному краю горизонта, и мною овладевает жгучая тоска. Каждая минута приближает меня к мучительным будням, наступление которых неминуемо, как смерть. А солнцу что за дело? Оно шествует себе — гордое, блестящее, бессердечное, шествует мерными, но верными шагами, не зная или не желая знать, что оно говорит мне…
Наступают сумерки. Прихожу в клауз — опять метаморфоза! Свободная, счастливая республика исчезла, и бывшие ее граждане снова обратились в несчастных рабов. Они еще одеты в свои праздничные платья, но последние более не красят их, не идут их поникшим головам, скорбным лицам и как бы тяжелою ношею согнутым спинам. В сумрачной тьме слышны раздирающие сердце охи и вздохи. Давид-Иосель, тот самый шамеш и кантор, который вчера в это время так радовал сердца сладким пеньем гимна в честь субботы, теперь читает наизусть псалмы, и псалмы подобраны им такие грустные, мотивы — такие заунывные! Голос его дрожит; его душат слезы. Вот он произнес слова: «Да вернутся грешники в ад!» — и зарыдал. Зарыдали и многие другие.
Для того чтобы вы, молодые мои читатели, знали, почему эти именно слова псалмопевца так трогали обывателей клауза, надо вам сказать, что покойники, мучимые в аду за грехи, с наступлением субботы временно отпускаются на волю; при наступлении же субботних сумерек ликторы ада, в образе диаволов, провозглашением упомянутого стиха созывают несчастных обратно в ад, чтобы в течение наступающей недели снова подвергать их истязаниям… И вот из жалости к этим несчастным покойникам все так охают, рыдают.
А многие, между ними и я, применяют этот стих к себе самим… Вот-вот и мы возвратимся в ад кромешный…
Уж в клаузе совсем темно, зги не видно, но не спешат начинать вечернюю молитву, долженствующую официально подтвердить конец субботы. Но делать нечего; всему должен быть конец. И вот раздаются слова будничной молитвы: «И Он, Милосердный, простит нам грехи наши и не погубит; Он отвратит от нас гнев Свой и не изольет на нас всей ярости Своей. Боже, спаси! Царь, откликнись на призыв наш!»
Эти слова молитвы возбуждали во мне всегда глубокую жалость. Боже мой, эти добрейшие люди, с такою щепетильностью исполняющие все писаные и неписаные законы, все-таки считают себя преступниками, готовыми каждую минуту быть осужденными на тягчайшие кары, и они умоляют строгого Судию о прощении, снисхождении, о пощаде!..
После молитвы я отправляюсь домой. И тут также резкая перемена декорации. Дом тускло освещен одинокою сальною свечкою, со стола снята белая скатерть. Мама уже переодета в будничное платье; она сидит и подсчитывает, сколько и от кого ей следует денег, кому и сколько она должна уплатить. Она озабоченна, сердита, сама не зная, на кого и за что.
Да, ушла субботняя душа! Исчезли мирные субботние ангелы!
А в воскресенье утром — в хедер, в ад!
Впрочем, в хедере р. Лейзерке случались и хорошие дни. Это бывало тогда, когда нам в Талмуде попадались агадические места, то есть такие, которые содержат нравственные сентенции, аллегории, фантастические сказания, повествования о минувшем блеске и могуществе Израиля, о его страданиях в странах изгнания и о благах, ожидающих его в будущем. Эти
