Между тем составители Талмуда именно вследствие троекратного повторения упомянутого запрещения вывели заключение, что Моисей запретил употреблять всякое мясо вместе с какими бы то ни было молочными продуктами, причем запрещается уже не только употребление мяса с молочными продуктами, но и буквально варение или жарение его и даже пользование им для каких бы то ни было целей.
Таким образом, последствием ложного толкования всеми еврейскими учеными такого простого библейского текста явилась громадная, якобы ученая, литература по этому предмету, серьезно трактующая о всевозможных случаях смешения мясных продуктов с молочными, о необходимости иметь специальную посуду для тех и других, о строгом запрещении малейшего прикосновения между ними, причем установлено, что употребление молочных продуктов даже в чистом их виде дозволяется лишь через шесть часов после мясной пищи, когда, по мнению талмудических физиологов и химиков, последняя окончательно переварилась в желудке, а следовательно, молочная пища не может уже смешаться с ней.
Легко себе представить, сколько стеснений и лишений переносят из-за этих лжетолкований несчастные евреи в своем домашнем быту!
Но перехожу к событиям моей жизни.
От шести до восьми лет я провел в деревне, куда переехало наше семейство. Жили мы в собственном имении моей бабушки со стороны матери. Странное это было «имение»! Оно находилось в семи верстах от города Вильно и состояло из единственного деревянного дома и нескольких мизерных надворных построек. Все «имение» стояло открыто, но к нему вела с проезжей дороги тенистая липовая аллея, говорившая о лучших, вероятно, днях. К дому, в котором было всего две комнаты и кухня, прилегал, с одной его стороны, маленький фруктовый сад, также ничем не огороженный,
«Имение», или «маионток»[107], принадлежало, как я говорил, моей бабушке, На каком праве бабушка владела этой недвижимостью, не знаю. Только в те времена, хотя и николаевские, евреям еще не было запрещено ни жить в деревнях, ни владеть земельной собственностью.
Но надо сказать несколько слов и о родителях моей матери. Дедушку я помню совсем смутно. Евреи его звали Меером «Рыжим», но настоящая его фамилия была Боярин. Откуда у старого ортодоксального еврея Северо-Западного края явилась такая странная фамилия, остается для меня загадкой до настоящего времени. Между тем семейство Бояриных, наших родственников, очень распространенное в Вильне. Чем занимался дедушка Боярин, также не знаю. Помню только, что он имел небольшой каменный дом в Вильне, на Погулянках, куда однажды нас, детей, привели прощаться с умирающим дедом. Дед умер, а бабушка, имея богатых сыновей, переехала жить к нам. Маленькая, сморщенная старушка, но крепкая здоровьем, бабушка Дина исполняла у нас все домашние обязанности: она была и кухаркой, и горничной, и няней; она вынянчила всех нас, причем последний из многочисленных ее внуков или внучек всегда считался исключительным ее любимцем. Временный фаворит всецело наполнял любвеобильное сердце бабушки, вытесняя из него всех других, вчерашних любимцев, которых она ругала, проклинала и нередко била. Но стоило поступить под ее крылышко новому внуку или внучке, как бабушка переносила на него свою нежность, оберегая его от всяких неприятностей и защищая нередко от гнева родителей.
Так вот в «имении» этой-то бабушки одно время жило наше семейство. Впрочем, надо сказать, что постоянным аборигеном хутора был только отец, да и мы, ребятишки, мать же жила в городе возле своей торговли и только по пятницам, к вечеру, приходила к нам, проводила у семейного очага весь день субботний, а в воскресенье утром возвращалась пешком же в Вильну.
Невесело жилось нам на хуторе! Летом мы еще не так тосковали, ходили в близлежащий лес за ягодами и орехами, иногда забирались в наш садик, который был для нас запрещенным раем, потому что он отдавался в аренду фруктовщикам за несколько рублей в год и строго оберегался от маленьких хищников. Но осенью и в особенности зимою, когда сугробы снега окружали дом со всех сторон чуть ли не выше крыши, жизнь казалась нам тоскливой и суровой. Бабушка еле-еле справлялась со скудным хозяйством внутри дома, а отец, слабый и хрупкий, сам рубил дрова, таскал на тощих своих плечах воду из далекого, находившегося под горою колодца, обучал своих детей и исполнял для всех окрестных евреев религиозные требы.
Наш дом считался религиозным центром; у нас одних была Тора, то есть Пятикнижие, писанное на пергаменте, почему окружающие евреи собирались к нам по субботам и праздникам для совместной молитвы, требующей присутствия десяти совершеннолетних евреев, причем мой отец, как ученый знаток Библии и Талмуда, служил кантором, то есть запевалой, читал положенный отдел Торы, за что получал от прихожан по нескольку грошей в неделю.
