Как и почему наше семейство снова очутилось в Вильне — не помню; знаю только, что бабушка продала свое «имение», однако, питая особую страсть к земле, к «своему» углу, она купила невдалеке от Вильны какую-то хижинку в лесу, куда и переселилась; но здесь для нашего семейства места уже не нашлось.
Не помню также, как я, на девятом году, оказался вдруг учеником первого класса виленского раввинского училища. Требовался ли какой-нибудь экзамен при вступлении в это училище, и держал ли я этот экзамен — решительно не помню, знаю только, что в один прескверный день я очутился среди малышей, учеников 1-го класса, в большой, светлой комнате, на второй школьной скамье.
Но об этом училище надо сказать несколько слов. При учреждении его имелось в виду воспитать для евреев образованных
Во главе училища стоял директор, христианин; помощник инспектора и все учителя общих предметов — также русские и пользовались правами государственной службы. Только инспектор да преподаватели чисто еврейских предметов были евреи, причем инспектор никакой властью не был облечен и назначался лишь для почета из выдающихся виленских евреев. Преподавание шло на русском языке, кроме лишь специальных еврейских предметов.
При училище, занимавшем большой каменный дом, было общежитие, в котором содержалось на казенный, то есть еврейский, счет определенное число наиболее способных учеников; в их числе был и мой старший брат, известный впоследствии в медицинском мире автор обширного исторического сочинения[109].
Как попал туда мой брат — не знаю, тем более что у ортодоксальных евреев, какими были мои родители, раввинское училище считалось рассадником свободомыслия и безверия, и никто из них туда своих детей не отдавал. Главным мотивом отдачи своего первенца в это нечестивое заведение было, вероятно, освобождение учеников раввинского училища от воинской повинности, которая, по тогдашнему суровому режиму николаевских времен, была страшна не одним евреям, а для последних, не знавших ни русского языка, ни русского быта, считалась величайшим несчастней. Немалым побуждением у моих родителей, должно быть, служило желание избавиться от лишнего рта, тем более что брат мой, в виде особого исключения, был принят на казенный счет с первого же класса.
Из еврейских предметов я был приготовлен лучше других, но русская речь была тогда для меня совершенно чужда, а потому я ровно ничего не понимал на уроках общих предметов; но вскоре я стал делать заметные успехи и усвоил бы русский язык вполне, если бы не постигшая меня тяжелая болезнь.
Я был приходящим учеником. Ежедневно в 4–5 часов утра я отправлялся в училище к брату, который помогал мне приготовлять уроки, и в эти-то экскурсии, зимою, одетый весьма легко, я сильно простудился и схватил горячку. Я пролежал дома, в нищенской обстановке, более трех месяцев, и все это время был почти без сознания. Когда благодаря крепкому организму я наконец выздоровел и явился в училище, то учителя меня не узнали и спрашивали: кто такой?
После болезни я недолго пробыл в училище. Родители мои, кажется, приняли мою болезнь за наказание свыше за посещение богопротивного заведения, почему взяли меня оттуда и снова посадили за Талмуд.
— Достаточно, — говорил отец, — что один сын у нас безбожник, и горе нам будет, если и другой (то есть я) будет
Странные были отношения моих родителей к старшему своему сыну! Находясь в общежитии раввинского училища, он крайне редко посещал родительский дом; родители же никогда его не навещали в раввинском училище. Когда, бывало, на большие еврейские праздники брат и явится домой, то он чувствовал себя как бы чужим, постоянно был молчалив и угрюм. Родители, считая его погибшим для еврейской религии, точно стыдились его, терпели как неизбежное зло, никогда не приветствовали, не ласкали, в особенности же мать, несмотря на то что он был весьма способный и трудолюбивый ученик, тихий и скромный и, главное, ничего им не стоил.
При этом кстати будет рассказать следующий эпизод из жизни моего брата, характеризующий в то время отношения к нему родителей.
