Он наполнил и включил электрический чайник. Тот зашумел и вскоре забурлил кипящей водой. Илюша надорвал два коричневых пакета, высыпал содержимое в чашки и залил кипятком чёрный пахучий порошок. Потом подвинул столик к дивану и сел рядом с ней.
— «Ты слушать исповедь мою сюда пришёл? Благодарю», — процитировала она Лермонтова.
— Ну, что ты мне хочешь сказать?
— Я думала, это просто, держать в себе что-нибудь сокровенное. Но я ошибалась. Теперь, когда появился ты, я не смогу.
— Я прошу тебя не волноваться. Кроме вопросов, связанных с жизнью и смертью, нет никаких проблем, которые невозможно было бы решить, — попытался он успокоить её.
— Я считала, что когда люди расстаются, чувства, связывающие их, умирают. Мне казалось, так и есть, пока не увидела тебя. Ничего не исчезло, не забылось. Любовь жива, она просто затаилась и теперь вышла из глубин, где ждала твоего возвращения.
— Со мной творится то же самое, Яна. Я продал в Москве свой рояль и месяц не подходил к инструменту. Только благодаря тебе я хорошо отыграл программу.
— Сыграй мне что-нибудь. Шопена, например.
Он посмотрел на её прекрасное лицо и точёные плечи, поднялся с дивана и открыл Блютнер. Она смотрела на него, как четыре года назад перед отъездом в Израиль и, не в состоянии больше смирять в себе охватившее её желание, приблизилась к нему, наклонилась и поцеловала в губы. Илюша прекратил играть и заключил её в объятия. Потом поднял её на руки, понёс к постели и лёг на её задыхающуюся от страсти грудь. Не в силах унять охватившую его дрожь, он вошёл в неё, не раздевшись и не сняв с неё платья. Она застонала от неги, и неожиданный оргазм потряс их молодые тела.
— Я люблю тебя, Яна, — произнёс он, лёжа на боку возле неё.
— Илюша, это ещё не всё, — с трудом вымолвила она.
Он приподнялся на правой руке и посмотрел ей в глаза. Она не отрывала взгляда от потолка, словно искала на нём нужные ей слова.
— Ты что-то хочешь сказать?
— Помнишь Шереметьево перед отлётом. Мы стояли и прощались, а папа беспокоился и звал меня. Тогда я уже знала, что беременна, и так и не решилась сказать тебе об этом. Я родила девочку в больнице в Петах-Тикве.
— Она моя дочь? — спросил он, понимая, какой будет ответ.
— Да, конечно, — вздохнула она, словно освобождаясь от тяжелого груза, сдавливающего ей грудь.
— Я хочу её видеть, Яна.
Она села на край постели и повернула голову к нему.
— Завтра утром я отведу её в садик, и ты подъедешь туда. Дай мне листок бумаги. Я напишу тебе адрес.
— У меня есть карта Тель-Авива, покажи мне по ней.
Он вскочил, достал из тумбочки карту и протянул её Яне. Она развернула её и быстро нашла улицу в Рамат-Гане.
— Вот здесь её детский сад. Подъезжай туда часам к десяти. Я буду ждать. Возьми такси.
— Хорошо, любимая.
Он подошёл к ней и расстегнул пуговицу у неё на груди. Она легким движением отстранила его руку и сняла платье. Он завороженно смотрел, как она разделась и обнажённой опустилась на постель. Он освободился от гипноза, сорвал с себя одежду и лёг на неё.
Потом, после безумства страсти, они лежали, обнявшись и прижимаясь друг к другу, удовлетворённые любовью.
— Скажу сегодня Натану, что ухожу от него. Я не умею лгать. После того, что произошло сегодня, я уже не смогу быть с ним.
— Но в Израиле развод даёт раввинат.
— Представь себе, у меня будут для этого все основания. Мы уже три года живём с мужем и у нас не получается родить ребёнка. Для религиозного суда продолжение еврейского рода — одна из самых важных обязанностей. Для них отсутствие детей в семье — сильный аргумент и нас разведут.
— А Натан? Он согласится?
— Натан меня любит. Ему будет очень тяжело. Но у нас нет другого выхода.
Яна поднялась с постели, не стесняясь своей великолепной наготы. После того, что случилось, и её окончательного решения она обрела уверенность в себе и уже ничего не боялась. Она подобрала с пола платье и нижнюю одежду и быстро оделась.
— Мне пора возвращаться. Проводи меня, — сказала она спокойным уверенным голосом.
Он молча оделся, привёл себя в порядок, и они вышли из номера. На улице Бен-Иегуда им удалось быстро поймать такси. Яна поцеловала его, назвала водителю свой адрес и села в кресло возле него. «Мерседес» тронулся и вскоре скрылся в полутьме слабо освещённой улицы.
Яна расплатилась с таксистом и направилась к подъезду дома. Всю дорогу она думала о предстоящем разговоре с мужем и была готова к нему, но, поднимаясь по лестнице, вдруг опять разволновалась. Она нажала на кнопку звонка, и Натан открыл дверь.
— А я тебя заждался, — выпалил он. — Ну, как было?
— Натан, мне нужно с тобой поговорить. Сядь, пожалуйста.
— Ладно, я сяду. Ты тоже. Что случилось, Яна?
— Я очень хорошо к тебе отношусь, Натан. Ты добрый, интеллигентный человек, замечательный отец моей дочери. Я никогда не скрывала, что уважаю и ценю тебя, как друга, но не люблю и не смогу полюбить, потому что сердце моё принадлежит другому мужчине. Он отец Анны. Я тебе о нём рассказывала.
— Да, я помню. Он музыкант.
— Пианист, очень талантливый.
— Ты сегодня встречалась с ним? — спросил Натан.
