Востребованность: педагог должен быть востребованным, полезным, необходимым своим ученикам, и его полезность должна быть очевидна. Если педагог (преподаватель, мастер, воспитатель, директор) не стремится к роли всезнающего пророка, всевидящего контролера, навязчиво поучающего ментора, сверхзаботливого опекуна, а ставит себя рядом со своими учениками, признавая в каждом из них Всеми Уважаемую Личность, если педагог открыт (в меру, конечно, и без дешевого панибратства), естествен, относится к ученикам с доверием, эмпатией, пытается взглянуть на мир глазами своих воспитанников, если педагог обладает достаточно высокой профессиональной компетентностью, – то он будет востребован учениками. Одна из формул педагога, как и врача: не навреди! Другая формула: будь нужным! Поэтому непременным условием нашей педагогической демократии должна быть возможность доступа ученика к любому педагогу и руководящему работнику, от преподавателей до директора. Я против барственного антуража, которым окружают себя некоторые наши начальники. Но я настаиваю на том, что ученик должен иметь возможность обратиться к любому педагогу и должностному лицу с любыми, даже глупыми и неуместными, вопросами и предложениями. И вы, именно вы, должны терпеливо выслушать его, где бы он к вам ни обратился, в коридоре на бегу или в вашем кабинете. Потому что он – ваш ученик. Он в вас нуждается.
Возможно, вы его прервете и спросите: «А вы обращались по этому вопросу к моему заместителю (преподавателю, мастеру)?» Если ученик ответит: «Нет», то вы, возможно, с полным сознанием своей правоты скажете ему: «Надо сначала обратиться к такому-то, а уж если он не решит ваш вопрос, тогда прошу – ко мне». Такая ваша политика может со временем полностью избавить вас от бестолковых и назойливых учеников. Однако и они тоже перестанут нуждаться в вас. И вы так и не узнаете ни тех, ради кого вы работаете, ни того, что они о вас думают.
Меня изрядно озадачил один совет великого подвижника Януша Корчака:
«Позволь им в какую-нибудь исключительную минуту в редкой задушевной беседе сказать тебе по-товарищески то, что они о тебе думают:
– Вы такой странный. Иногда я вас люблю, а иногда так просто убил бы со злости».
Я подумал: вот, оказывается, как воспитанники разговаривали с человеком, который потом пошел вместе с ними в газовую камеру. Он им позволял – и они говорили то, что думали.
Почему же мне за 50 лет учительства никто ничего такого не сказал? Значит, я не позволял? А, может, я не хотел этого? Не хотел и избегал слышать о себе плохое?
Вроде бы, нет: и плохого, и хвалебного я наслушался предостаточно. Дети – мой мир, моя стихия, общение с ними – основа моего бытия. Но вот слишком близко прикасаться к себе я не позволял никому и в свой внутренний мир тоже не впускал никого.
Может быть, нужно было как-то по-другому?..
Любви надо учиться. Учиться упорно, никогда ей не изменять и не отказываться от нее.
И мы учились. Искали и размышляли. И делились находками на наших педсоветах.
<p>Великий и не понятый Л.Н. Толстой</p><p>Почему Л.Н.Толстой ушел из Ясной Поляны?</p>Читаю воспоминания Т.Л. Сухотиной, старшей дочери Л.Н. Толстого, «О смерти моего отца и об отдаленных причинах его ухода» (М.: Худож. лит-ра, 1981. – 525 с.).
Татьяна Львовна, безусловно, талантлива, и ее записки интересны и глубоки. По размышлениям Т.Л. можно сделать вывод, что уход отца из Ясной Поляны от жены, от семьи, от повседневных забот и дрязг был не только делом само собой разумеющимся, но назревавшим, по крайней мере, на протяжении последних 30 лет его жизни.
