— Ой, подождите, я диктофон включу! — Манила пошарила в «пуме» рукой, виновато загогатала. — Да где же ты? — вытянула из «пумы» сиреневый носок, потом черную мужскую майку, наконец, схватила сумку и вытряхнула из нее все свое и не свое белье.
— ...мы отбирали товар у новичков, собирали дань со старичков, в общем, — все, как обычно. Мое внимание привлекли два подростка с большими мешками из-под картошки. Мешки их были набиты румынскими кроссовками, сшитыми на фабрике «Клюжана».
— Всегда он у меня где-то застревает, вот... — Манила вытянула над столом огромный носок и вывернула его. На стол упал включеный диктофон.
— Говорите, Михаил, говорите, не смущайтесь! — Манила прищурилась и вся ушла в свои челюсти, которые все это время разминались с куриной косточкой.
— ...«Клюжана». Подростки были из города Челябинск, что недалеко от Аркаима, где, по воспоминаниям современников, жил Заратустра. Все лето они проработали на Старо-Оскольском Электромеханическом заводе. Зарплату им выдали кроссовками, и вот они пытались обратить их в хлеб насущный, толкая на моей территории. Я сказал, что половину надо отдать мне — это входной билет в мир русского капитализма. С остальной половины я буду брать десятину. Парни заплакали и сказали, что учатся в свердловском театральном училище на кукольном отделении, и что если у них не будет денег, то придется ехать домой, в Челябинск, — разносить почту.
— Закусывайте, молодой человек! — Расмус протянул мне свою куриную ножку из большого пакета с надписью «Дзинтарс-парфюм». Я захотел выбежать, но прерывать Михаила было опасно для здоровья, тем более его рассказ напоминал исповедь. А сбегать с исповеди вообще неприлично. Я остался.
— Я ненавижу театр! Все наши проблемы начались как раз с театра! Вспомните Чехова и его друзей-спонсарей! Куда спускали свои капиталы господа? На театр и революцию! МХАТ сделали и в жопу государство великое отправили! Все! Все, кто дает деньги на театр, — они все что-то замышляют! Их всех проверять надо! Революция, так, потом что, устаканилось все, как-то зажили, успокоились и нна тебе! Таганки! И в Праге танки! Ага! А сейчас... зашевелилась контра! Опять по подвалам тусуются, шушукаются! Театры открывают! Что будет дальше, всем известно! Пиздец! Сейчас на него они деньги и собирают, меценаты ебаные! Отобрал я кроссовки у парней! Ненавижу театр!
— Браво! — заскулила Манила. — Такая животная мужская ненависть! А они еще мне заявляют, что я не так разбираю их спектакли! Не-по-существу ругаю!.. а вот же как народ их кроет не-по-децки! Продолжайте, Миша!
— Вот сейчас почему «а» убрали?!!
— Откуда? — вопросил я.
— Оттуда! — Миша ткнул пальцем, похожим на рог теленка, в небо.
— Из МХАТа, вы имеете в виду? — Манила и все мы напряглись, ожидая ответ.
— Я вас всех щас поимею, а потом введу! Где А?!! — Михаил пытался встать, но упал ничком на пол, ударившись лбом о железный раскладной столик. Всем как-то полегчало, и мы продолжили светскую беседу.
— Наверное, опять потрясения вашу страну ожидают... начали с театра... Убрали А!
— А ведь вы...
— Я, молодой человек, инженер-геолого-разведчик... из Клайпеды.
— Разведчик... и что вас так заинтересовало у нас в России...
— Асбест, мы будем покупать ваш асбест и заземлять наши электроплиты... а что?
— Нет, ничего... — Подозрительным мне показался прибалт. Но так, напрямую ему об этом заявить, это я бы себя сразу выдал... Так, подождите, — кто я, если мне нельзя сразу себя выдать?..
— Вы же актер, вы нам так представились... Кстати, я вас нигде не видела...
— Я по сериалам...
— А, нет, нет, увольте, это говно я не смотрю! Стыдно! За страну стыдно! Такие артисты, режиссеры, а вынуждены... да... Вот вы почему за наш театр не вступились, теперь понятно, что вам, сериальщикам, проблемы страны...
— И еще я во МХАТе... несколько спектаклей... служу!
— Да вы что, и молчите! Давайте-ка, батенька, включайтесь в дисскюссию! Не начало ли перемен?!
— Что?
— Манила говорит об оттепели. То, что на вашем главном театре убрали букву А, это, скорее всего, начало оттепели...
— Мне оттепель не нравится! — отчеканил я, глядя в глаза ненавистному Расмусу и продажной журналистке.
— Да?
— Да?
— Ага. Какашек много всплывает... Так их не видно, а как оттепель ударит — все! По мне лучше заморозки, чем об такие, как вы, какашки, ноги марать!
— Вы, молодой человек, подлец! Назовите мне ваши спектакли, где вы играете?! Я разгромлю эти постановки!
Я стал вспоминать репертуар московского художественного. В голову лезли только спектакли из детского репертуара. «Конек-горбунок», «Трехгрошовая опера»... Где же я играл... Вдруг с земли что-то засопело, заскрипело, — огромный Миша поднялся с пола, вытер кровь со лба, пробитого краешком железного стола, и как начал реветь:
— Перемен! Мы ждем перемен!!!
Миша стал проводить приемы, заламывать руки Расмусу, шею Маниле. Я подскочил наверх и лег спать. Я так всегда делаю, особенно после фильмов ужаса. Или когда сам оказываюсь в таком фильме, как сейчас. Правда, попробуйте! Накрывайтесь с головой и ждите, — ведь проснуться-то можно где угодно!
