Европа — Азия полностью

Эдик исчез. Исчезли и мы, чтобы разложить пустоту из нашего пластикового чемодана в номерах «Чайки».

Мать достает из багажника жигуленка флягу со спиртом и канистру с водой, начинает готовить «водку», заливая спирт и воду в пустую бутылку и судорожно взбалтывая ее у себя над головой.

По правде говоря, снимать кино в России — это как воевать с Наполеоном. Сначала придется оставить на разграбление самое дорогое, потом все, что тебе дорого, вообще сожгут. И вот когда уже нет никакой надежды, и режиссера все считают полным мудаком, он должен собрать свою волю в кулак, кого-то уволить, кого-то наградить, с кем-то банально переспать и выступить с бессмысленной пламенной речью, что надо напрячься, перестать, просыпаться, вовремя входить в кадр и выходить из него, короче, надо! Усталые от разграбления солдаты покряхтят, что-нибудь исполнят, подсветят, подмахнут, подыграют, соберут, отмонтируют, и фильм будет кое-как, но готов. И вот она — победа вместе с ранней старостью и импотенцией. Дальше, может, кой-какие награды от Комитета по культуре и кинематографии подсластят одинокие ночи в холодной постели, но это на любителя и только для избранных. Вот судьба всех отечественных кинопроизводителей. Такое счастье, что эта судьба не постигнет наш фильм! Да, на «Европе — Азии» мы были по-настоящему счастливы. Потому что точно знали — это фильм без судьбы!

На второй съемочный день вместе с Иваном мы устроили утреннее построение всей съемочной группы и объявили — Москву мы не сдадим! Все удивились. Как так, — съемочный процесс пойдет не по канонам! Актеры-петербуржцы поморщились, но делать было нечего, — на нашей стороне была и физическая сила (Иван занимался боксом, а нас с братом — двое), и моральная (Иван занимался боксом, а нас с братом — двое). Погрузившись в многочисленные «Газели» и «Ауди», мы двинулись в лес. Иван ловко запрыгнул в «Порш» и тронулся, замыкая колонну кинематографистов, чтобы никто не сбежал. Мы покинули город Советский и въехали в лес.

Лес под Петербургом исчезает. Мы сами это видели. Деревья выдирают корни из земли-матушки и сбегают через границу в Финляндию. Без паспортов, без виз. Нелегально. Там эти деревья превращаются в бумагу, начинают мучаться ностальгией и возвращаются на Родину. Иногда на этой бумаге пишут сценарии.

Невеста, жених и свидетельница, готовые к очередному броску на машину, сгруппировавшись у края шоссе, выжидаючи смотрят вдаль. Свидетель стоит к ним спиной, кладет пластиковую карту в пакет, где лежат скомканные деньги, часы, цепочки.

НЕВЕСТА. Хорошее место, хлебное...

СВИДЕТЕЛЬНИЦА. Хорошее...

ЖЕНИХ. Есть и получше!

СВИДЕТЕЛЬНИЦА. Где?

ЖЕНИХ. В переходах, на вокзале...

НЕВЕСТА. Да! Свадьба в переходе деньги просит!

ЖЕНИХ. Нет, ну конечно, мы уже были бы не свадьбой!

СВИДЕТЕЛЬНИЦА. А кем?

ЖЕНИХ. Ну, семьей... беженцев... или еще можно, я видел такое, стоят с собаками — как будто это собаки просят себе на еду... а хозяин рядом, он как бы транслирует просьбы своей собаки...

НЕВЕСТА. Что, и кто у нас сошел бы за собаку?

ЖЕНИХ. Ну кто...

Оборачивается на свидетеля. Тот отвлекается от пересчета денег.

СВИДЕТЕЛЬ. Чего?

ЖЕНИХ. Все нормально...

НЕВЕСТА. Нет, здесь природа, спокойно, а в переходе нам башню проломят, — там конкуренция, налоги огромные. Там же как — еще и не всякого можно изображать — сначала разрешают пьяницей попрошайничать, потом можно беженцем, потом инвалидом...

Достает из кармана черную повязку, надевает на глаза.

СВИДЕТЕЛЬНИЦА (сосет «чупа-чупс»). Ребенком быть круче всего... Я когда ребенком была, столько зарабатывала!..

Свидетель сдергивает повязку с невесты.

СВИДЕТЕЛЬ. Нам одного инвалида хватит!

Вынимает «чупа-чупс» изо рта свидетельницы.

СВИДЕТЕЛЬ. И детей у нас нет.

СВИДЕТЕЛЬНИЦА. Почему?

Свидетель переводит взгляд со свидетельницы на невесту, которая поправляет фату, затем на мать, которая возится с едой у «жигуленка», на жениха, который упирается в свою коляску так, что она поднимается кверху, и жених проворачивается вокруг своей оси, задрав ноги к голове.

СВИДЕТЕЛЬ. Из ничего и выйдет ничего.