«Происходили ежедневные стычки. Обе стороны не слезали с коней, обе линии постоянно стояли друг против друга, порою на очень близком расстоянии; действовала все больше кавалерия и артиллерия, реже пехота.
На равнинах русские выстраивали свои главные линии; входы в лес они обычно занимали так, что мы могли продвигаться вперед лишь очень медленно и лишь настолько, насколько это допускали они. Выходы из леса, через которые мы выступали, они обстреливали из тяжелых орудий с такою силою, что нам приходилось останавливаться на несколько часов, в то время как их ядра производили ужаснейший треск в ветвях и стволах деревьев над нашими головами и, падая, причиняли порою повреждения и даже смерть».
Последний бой перед Москвой произошел у села Крымского. Описание его сохранилось почему-то только у К. Клаузевица:
«…Местность была довольно благоприятная, и Милорадович решил довести бой до крайности. Русская пехота, расположившись в мелкой лесной заросли, на гребне небольшой возвышенности, дала энергичный отпор и, даже потеряв гребень, продолжала обороняться у его подножия еще свыше часа, несмотря на свое невыгодное положение. Атаки французов отнюдь не имели демонстративного характера, но все же и здесь носили на себе какую-то печать бессилия».
Посланный главнокомандующим вперед начальник армейского штаба генерал от кавалерии Л.Л. Беннигсен нашел позицию для новой битвы прямо под стенами Москвы. Позиция русских должна была протянуться от деревни Фили до Воробьевых гор. По мнению видевших ее военачальников, пригодной для сражения она быть никак не могла. При всей своей сдержанности Барклай де Толли резко спросил у Беннигсена:
– Решено ли погребсти всю армию всю армию на сем месте?
Такого же мнения были и А.П. Ермолов, и исполняющий делами генерал-квартирмейстера полковник К.Ф. Толь. Когда позицию на изгибе Москвы-реки обозрел сам главнокомандующий, он понял, что защищать ее можно было только себе во вред. А дальше простирался уже сам город.
…Здравый ум и предусмотрительность подсказывали «спасителю России», что для достижения превосходства над вражеской армией в сложившейся ситуации необходимо прежде всего использовать фактор времени. К тому же высланные вперед офицеры его штаба не смогли найти достойное поле, удобное для нового генерального сражения. Великая армия продолжала сохранять прежнее превосходство в силах, пускай и не такое чувствительное, как прежде.
Чтобы восполнить, а потом и усилить Главную русскую армию и подготовить ее к контрнаступлению, требовалось, прежде всего, время, и еще раз время. Но для этого необходимо было пожертвовать самой Москвой. Такая мысль в умах большинства соотечественников выглядела кощунственной. Как показала история, на такое полководческое решение мог пойти только М.И. Голенищев-Кутузов, который действительно был «облечен народным доверием». И поэтому он мог принять на себя всю ответственность за сдачу древней столицы перед народом, армией и государем-самодержцем.
Но на такой волевой поступок надо было решиться. И надо было объяснить совершенное деяние всей России.
Писатель Лев Толстой, раскрывая своим непревзойденным талантом мучительные раздумья полководца накануне «отдания» французам Первопрестольного града, писал:
«Один страшный вопрос занимал его, и на вопрос этот ни от кого не слышал ответа. Вопрос состоял для него теперь только в том: «Неужели это я допустил до Москвы Наполеона, и когда же я сделал? Когда это решилось?.. Москва должна быть оставлена. Войска должны отступить, и надо отдать это приказание…» Он был убежден, что он один в этих трудных условиях мог держаться во главе армии, что он один во всем мире был в состоянии без ужаса знать своим противником непобедимого Наполеона; и он ужасался мысли о том приказании, которое он должен был отдать».
…1 сентября в подмосковной деревушке Фили (ныне один из районов российской столицы) состоялся военный совет. К 6 часам вечера в небольшой крестьянский дом, где остановился главнокомандующий, прибыли генералы М.Б. Барклай де Толли, Д.С. Дохтуров, Ф.П. Уваров, А.П. Ермолов, П.П. Коновницын, А.И. Остерман-Толстой, Л.Л. Беннигсен, Н.Н. Раевский и М.И. Платов, «которого забыли пригласить», полковник К.Ф. Толь.
На военном совете Главной русской армии в Филях обсуждался только один-единственный вопрос: сражаться под стенами Москвы или оставить ее противнику без боя?
Мнения участников разделились. Тогда светлейший князь М.И. Голенищев-Кутузов, ставший только-только обладателем фельдмаршальского жезла, встал и произнес свою памятную для отечественной истории немногословную речь:
«С потерей Москвы не потеряна Россия. Первою обязанностию поставляю сохранить армию и сблизиться с теми войсками, которые идут к нам на подкрепление. Самим отступлением Москвы приготовим мы гибель неприятелю…
Доколе будет существовать армия и находиться в состоянии противиться неприятелю, до тех пор останется надежда счастливо завершить войну, но по уничтожении армии и Москва и Россия потеряны.
Приказываю отступать».
