Интересны доводы трех этих государственных мужей, которые желали удалить своего самодержавного монарха с театра войны. Здесь он подвергался и личной опасности, и опасности оказаться в неприглядной роли проигравшего. Составляя верноподданнейшее письмо, Аракчеев, Балашов и Шишков приводили и такой довод тому, чтобы император оставил действующую армию:
«Примеры государей, предводительствовавших войсками своими, не могут служить образцами для царствующего ныне государя императора, ибо на то будут побудительные причины.
Петр Великий, Фридрих Второй и нынешний наш неприятель Наполеон должны были делать то: первый – потому, что заводил регулярные войска; второй – потому, что все его королевство было, так сказать, обращено в воинские силы; третий – потому, что не рождением, но случаем и счастием взошел на престол.
Все сии причины не существуют для Александра Первого».
На отъезде императора из действующей армии настаивала и его любимая сестра Екатерина Павловна, немало влиявшая в ряде случаев на государственные дела. Она писала ему впоследствии о той ситуации с «великой долей правды»:
«Если я хотела выгнать вас из армии, как вы говорите, то вот почему: конечно, я считаю вас таким же способным, как ваши генералы, но вам нужно играть роль не только полководца, но и правителя.
Если кто-нибудь из них дурно будет делать свое дело, его ждут наказание и порицание, а если вы сделаете ошибку, все обрушится на вас, будет уничтожена вера в того, кто, являясь единственным распорядителем судеб империи, должен быть опорой…»
Александр I из действующей армии уехал не в северную столицу, а в Первопрестольную Москву. Там он встретился с губернским дворянством и городским купечеством; речь шла о сборе добровольного ополчения и денежных пожертвованиях. Московский губернатор и главнокомандующий граф Ф.В. Ростопчин в своих мемуарах «Ох, французы!» так описывал эти события;
«Государь, по прибытии в Слободской дворец, оставался несколько минут в своих апартаментах, куда и я пришел, чтобы доложить ему обо всем, что происходило. Мы говорили об ополчении; но между тем, как он рассчитывал только на 10 000 чел., я был вполне уверен, что наберется больше.
После этого государь вошел в дворцовую церковь, где служили молебствие, а по выходе оттуда отправился в залу дворянства. При входе туда он имел вид озабоченный, так как шаг, который ему приходилось делать, должен быть тяжел для всякого властителя. Он милостиво поклонился присутствующим; а затем, собравшись с духом, с лицом воодушевленным, произнес прекрасную речь, полную благородства, величия и откровенности.
Действие, ею произведенное, было подобно действию электричества и расположило всех к пожертвованию части своего имущества, чтобы спасти все.
Фельдмаршал Гудович, как старейший по своему званию, заговорил первый и тоном старого, верного слуги отвечал, что государь отнюдь не должен отчаиваться в успехе своего дела, священного для всей России; что все они, дворяне, готовы пожертвовать всем имуществом, пролить последнюю каплю крови. И в конце предложил государю одного человека с 25‑ти, снабженного одеждой и месячным продовольствием.
Только что успел фельдмаршал окончить свою речь, как несколько голосов закричало:
«Нет, не с 25‑ти, а с 10‑ти по одному человеку, одетому и снабженному провиантом на три месяца».
Крик этот был подхвачен большей частью собрания, которое государь благодарил в весьма лестных выражениях, восхваляя щедрость дворянства, а затем, обратясь ко мне, приказал прочесть положение об организации ополчения…
Государь… раскланялся с собравшимися дворянами и, пройдя в залу, где находились купцы, сказал им несколько слов, сообщив им о предложении дворянства и, приказав мне прочесть им правила… сел в карету, и уехал в Кремль.
Я не дал времени купечеству остыть. Бумага, чернила, перья были на столе, подписка началась и, менее чем в полчаса времени, дала 2 400 000 руб. Городской голова, имевший всего 100 000 капитала, первый подписался на 50 000 руб., причем перекрестился и сказал:
«Получил я их от Бога, а отдаю родине».
Я возвратился в Кремль с известием о сборе 2 400 000 р(ублей) …»
Единый главнокомандующий русскими армиями в войне продолжал отсутствовать. Барклай де Толли, Багратион и Тормасов «обратились» после отъезда государя с театра военных действий в совершенно самостоятельных главнокомандующих отдельными армиями. Единство действий их в войне теперь основывалось на их доброй воле, взаимном уважении друг к другу и общих указаниях монарха, приходивших, порой с опозданием, с далеких берегов Невы.
Думается, что полководец Наполеон «прочувствовал» такую ситуацию в стане противника, что и придавало ему определенную уверенность в продолжении Русского похода. Особенно тогда, когда решался вопрос: идти или не идти на Москву?
