– Еще бы! – сказал Сопляк и, не заставив себя долго упрашивать, начал:
– Чего-чего? – пролепетал Дедушка, полуживой от страха.
Ему ответило несколько спящих лягушек, подумавших, что он обращается к ним.
–
–
–
–
–
Наступила короткая пауза. Затем европейское эхо зарыдало – только европейское эхо умеет так горько рыдать – и запело великую песню:
Добранский закончил читать. Закрыл тетрадь и спрятал ее под гимнастерку.
Все зааплодировали, но один партизан сказал голосом, в котором за сдержанной иронией явственно слышались горечь и гнев:
– Люди рассказывают друг другу красивые истории, а потом погибают за них – они полагают, что тем самым претворяют свою мечту в жизнь. Свобода, равенство, братство… честь быть человеком. Мы здесь в лесу тоже погибаем за бабушкину сказочку.
– Когда‐нибудь европейские школьники будут учить эту сказку наизусть! – убежденно сказал Тадек Хмура.
Поздно ночью Янек отправился в обратный путь. Его провожал Добранский. В лесу шумел ветер, ветви деревьев пели. Янек мечтательно слушал эти шорохи; они могли поведать о чем угодно – достаточно воображения. Стоял трескучий мороз – мороз первых дней зимы.
– Снегом пахнет, – сказал Янек.
– Вполне возможно. Ты не скучал?
– Нет.
Какое‐то время Добранский шел молча.
– Я надеюсь закончить свою книгу до того, как меня убьют.
– Наверное, трудно писать.
– Сейчас все трудно. Но это не так трудно, как оставаться в живых, продолжать верить…
– О чем она?
– О людях, которые страдают, борются и сходятся друг с другом…
– И о немцах?
Добранский не ответил.
– Почему немцы так поступают?
– От отчаяния. Ты слышал, что сегодня сказал Пех? Люди рассказывают друг другу красивые истории, а потом погибают за них, полагая, что тем самым претворяют свою мечту в жизнь… Он тоже близок к отчаянию. На свете есть одни только немцы. Испокон веку они рыщут повсюду… Если подходят слишком близко, если проникают в тебя, ты становишься немцем… даже если ты польский патриот. Главное – знать, немец человек или нет… бывает ли он хоть иногда немцем. Об этом я пытаюсь рассказать в своей книге. Ты не спросил меня, как она называется.
– Как?
– “Европейское воспитание”. Это название подсказал мне Тадек Хмура. Правда, он придает ему иронический смысл. По его мнению, европейское воспитание – это бомбы, кровавая бойня, расстрелянные заложники, люди, вынужденные жить в норах, как дикие звери… Но я принимаю этот вызов. Пусть мне сколько угодно говорят о свободе, достоинстве, чести быть человеком – все это в конечном счете бабушкины сказки, за которые погибают люди. На самом деле случаются такие моменты в истории, и один из них мы сейчас переживаем, когда все то, что не дает человеку отчаяться, все то, что помогает ему верить и жить дальше, нуждается в защите, в убежище. Этим убежищем иногда становится песня, стихотворение, музыка или книга. Мне хотелось бы, чтобы моя книга стала таким убежищем, чтобы, открыв ее после войны, когда все кончится, люди нашли в ней нетронутым свою человечность, чтобы они узнали, что нас можно было заставить жить, как зверей, но нельзя было довести до отчаяния. Не существует искусства отчаиваться, отчаяние – лишь недостаток таланта.
Внезапно на болоте завыл волк.
– У Тадека Хмуры туберкулез, – сказал Янек. – Здесь он умрет.
– Он знает об этом. Мы не раз убеждали его уехать. Он должен был перебраться в Швейцарию, в санато… Он бы мог – у его отца хорошие отношения с немцами. Именно поэтому…
– Что ты хочешь сказать?
– Именно поэтому он остался с нами и решил умереть среди нас: потому что у его отца хорошие отношения с немцами.
– Сталинградская битва еще идет?