– Люблю. Я люблю тебя. Не плачь, Зося. Не надо. У нас есть время. Чтобы учиться. И чтобы забывать. Мы выучим красивые слова и забудем все плохие.
– У людей нет для этого красивого слова.
– Я его придумаю. Мы вместе его придумаем. Ты и я. Мы одни будем его знать. Мы одни будем его понимать. Мы никому его не скажем. Мы будем хранить его в тайне. Не плачь, Зося. Когда‐нибудь немцев не будет. Когда‐нибудь запретят голодать и мерзнуть. Не плачь. Я так люблю тебя.
– Повтори еще.
– Сколько угодно раз. Мне нравится это повторять. Я люблю тебя. Я люблю тебя…
– Красивое слово.
– Так не плачь же.
– Я уже не плачу. Огонь погас.
– Ну и пусть.
– Янек.
– Я люблю тебя…
– Ты милый. Ты не такой, как другие.
– Как другие?
– Мне приятно, когда ты прикасаешься ко мне. Прикасайся ко мне. Положи руку сюда, на грудь. Подержи ее здесь, пожалуйста.
– Я буду держать ее здесь всю ночь.
– Янек!
– Я буду держать ее здесь всю ночь…
– Янек, Янек…
– Иди сюда, Зося.
– Иду.
– Еще ближе. Как можно ближе. Вот так, да, вот так!
– Янек!
– Не плачь, не…
– О нет, я не плачу, о нет, нет…
– Не дрожи.
– Я не могу, я не…
– Зося!
– О, мой мальчик, если б ты знал, как…
– Зося…
– О, не уходи, останься, не шевелись… мой мальчик. Вот так, не двигайся, не шевелись. Пускай твое сердце стучит от счастья.
– Твое сердце тоже стучит.
– И тоже от счастья.
– Они оба стучат. Они разговаривают.
– Оба счастливы.
– Нет, они не разговаривают, они поют. Зося, знаешь…
– Да?
– Это как музыка.
– Это прекраснее музыки.
– Это прекрасно, как музыка.
– Я не встречала ничего прекраснее. Если б ты знал, как я счастлива.
– Ты все еще дрожишь.
– Наверно, теперь я буду дрожать всегда. А ты стал таким спокойным, таким тихим.
– Я счастлив.
– Не оставляй меня, Янек. И прости меня… за город.
– Я прощаю тебе все. Я прощу тебе все.
– Я не знала, что это было. Я не ведала, что творю. Янек…
– Говори.
– Я больше не хочу заниматься этим с ними.
– Ты больше не будешь этим заниматься.
– Я больше не хочу заниматься этим ни с кем, кроме тебя. Только с тобой. Обещай мне!
– Я обещаю тебе.
– Я знала только это грубое слово и боль. Ты больше не пустишь меня к ним?
– Не пущу.
– Ты скажешь Черву?
– Завтра.
– Он поймет.
– Мне все равно, поймет он или нет.
– Он поймет. Он и раньше не решался смотреть мне в глаза. Можно мне жить вместе с тобой?
– Прошу тебя, живи вместе со мной, Зося.
– Знаешь, ведь я не больна.
– Мне все равно.
– Немецкие врачи регулярно меня осматривали. Это Черв придумал, чтобы меня здесь не трогали.
– Правильно сделал.
– И почему я раньше тебя не встретила?
– Я не сержусь на тебя. Это все равно что погибнуть или умереть от голода. Это ничем не хуже и не лучше: это то же самое. Это немцы.
– Но они не виноваты. Люди не виноваты. У них руки сами тянутся.
– Люди не виноваты. Виноват Бог.
– Не говори так.
– Он суров с нами.
– Нельзя так говорить.
– Он позволил немцам сжечь нашу деревню.
– Может, это не его вина. Может, он просто ничего не мог поделать.
– Он послал нам голод и холод, немцев и войну.
– Может, он очень несчастен. Может, это не от него зависит. Может, он очень слаб, очень стар, очень болен. Не знаю.
– Никто не знает.
– Может, он хотел нам помочь, но кто‐то ему помешал. Может, он пытается. Может, у него получится, если мы немножечко ему поможем.
– Может быть. Почему ты вздыхаешь?
– Я не вздыхаю. Я счастлива.
– Положи сюда голову.
– Вот.
– Закрой глаза.
– Вот.
– Спи.
– Сплю… Угадай, что у меня здесь, в бумаге.
– Книга.
– Нет.
– Еда.
– Нет, смотри.
– Плюшевый медвежонок. Такой славный.
– Правда?
– В детстве у меня тоже был такой же. Я звал его Владеком.
– А моего зовут Миша. Он у меня уже давно. Я всегда спала с ним, когда была маленькой. Это все, что у меня осталось от родителей. Я всегда сплю с ним… Правда, Миша?
Ее полусонный голос тихо произнес в темноте:
– Это мой талисман.
Они собрались в землянке студентов. На огне весело свистел чайник. Пех вызвался заварить чай. Он как раз колдовал над ним, совершая магические жесты и следуя волшебному рецепту, который якобы получил от старого, опытного и невозмутимого лесного козла. Впрочем, Пех охотно делился своим рецептом. “Возьмите морковь, – говаривал он, – высушите, натрите на терке, бросьте на три-четыре минуты в кипящую воду…” – “И что, вкусно?” – спрашивали его. “Нет, – откровенно признавался Пех, – но зато горячо, и цвет есть!”
Тадек Хмура лежал на одеяле, подложив под голову спальный мешок, и смотрел на огонь. Его подруга сидела с закрытыми глазами рядом, держа его за руку; Янек видел ее красивое лицо, а за ним – винтовки и автоматы, прислоненные к земляной стене.