Аббата Бурака схватили, когда он молился в небольшой часовенке Святого Франциска в Верках, и на месте расстреляли. Отряд Пуцяты потерял пять человек во время стычки с бронемашинами на подбродзевской дороге, а сам Пуцята был тяжело ранен и отлеживался на одном из хуторов. Кублай был убит в ожесточенном бою, совершая диверсию на железной дороге в Молодечно. Два радиста, выданные женой одного хуторянина, были окружены на гумне, и все подпольные лесные радиостанции получили их последнее сообщение: “Прощайте, желаем удачи, еще двух нет”.
Но Партизан Надежда оставался все так же неуловим. Поговаривали, что его штаб-квартира теперь – в самой Варшаве, что он готовит восстание в еврейском гетто столицы; предатели и шпионы докладывали, что видели его в нескольких местах одновременно; каждое утро люди встречали карательные отряды вызывающими улыбками – их словно бы воодушевляла тайная уверенность в том, что с ними не может случиться ничего плохого. В деревнях бродили самые фантастические и невероятные слухи.
“Он встречался с Рузвельтом и Черчиллем и предложил им свои условия. Сталин наконец‐то нашел человека, с которым можно вести переговоры”.
“У него есть потрясающее тайное оружие – луч смерти. Радиус действия: десять километров”.
“Вчера он приходил в сухарковскую школу поговорить с детьми; у ребятишек до сих пор глаза горят”.
Такой холодной зимы на человеческой памяти еще не бывало. В некоторых местах высота снега достигала четырех метров, и “зеленым” пришлось покинуть свои берлоги. Отряды Крыленко, Добранского и Громады укрылись в охотничьем домике, на крошечном островке в глубине замерзших вилейковских болот, посреди окаменевших камышей. Однажды – дело было 3 февраля 1943 года – в их убежище ворвался Пех, настолько возбужденный, что они схватились за оружие, решив, что настал их последний час. Но он просто хотел поговорить с Крыленко о его сыне. Болтали, что сын Крыленко – генерал Красной Армии, но упоминать его имя в присутствии старого украинца не разрешалось. Если кто‐нибудь случайно или намеренно затрагивал эту щекотливую тему, Крыленко становился угрюмым и сквозь зубы цедил по‐русски:
– Ну, что вы, Савелий Львович! – удивлялся собеседник. – Раз уж народ счел вашего сына достойным столь высокого звания, значит, он человек стоящий.
–
– Но почему, Савелий Львович?
– А какого еще имени заслуживает человек, предавший врагу своего отца?
– Да он никогда не предавал вас врагу, Савелий Львович!
– Предавал. Я сказал:
– Да не сердитесь вы так, Савелий Львович!
– Я не сержусь,
– Ну хорошо, Савелий Львович, раз уж вы настаиваете…
– Какого еще имени заслуживает человек, сдавший врагу деревню своего отца?
– Может, он просто не мог поступить иначе?
На этом старик багровел лицом, подносил к носу собеседника волосатый кулак и, медленно и грозно шевеля торчащими усами, спрашивал:
– Что это, по‐твоему?
– Кулак, Савелий Львович!
– Ты бы сдал врагу деревню своего отца, если бы остался в живых?
– Н-н-нет, Савелий Львович, нет… Только…
– Только что?
– Н-н-ничего, Савелий Львович!
– Ты бы не сделал этого, а?
– Н-н-нет.
– Точно?
– Точно.
– Ты поклянешься в этом на могиле своего отца?
– Мой отец, Савелий Львович, находится в добром здравии, благодарю вас.
– Все равно поклянись.
– Клянусь!
– Хорошо. Вспомни об этом, если вдруг станешь генералом.
– Обязательно вспомню, Савелий Львович… Разрешите идти?
– В наше время любого мудака могут сделать генералом. Это ж надо – произвести Митьку в генералы!
– М-м-митьку?
– Сына моего,