Так погиб пан меценат. Партизаны покинули свою нору, углубились в лесную чащу и две недели после взрыва не отваживались выбираться из новой землянки в замерзших болотах Вилейки. Немецкие патрули прочесывали лес, но боялись заходить слишком далеко в заснеженную глубь. В Антоколе казнили нескольких заложников: некоторое время их имена были на слуху, а потом о них забыли. Патрули появлялись то тут, то там, но снег был глубоким, ветер – ледяным, а день – коротким, и немцы вскоре вынуждены были оставить свои попытки, рассчитывая, что виновников налета покарает мороз. Братья Зборовские сходили в разведку и сообщили о том, что “все утряслось”. Теперь немецкие колонны объезжали лес с юга, по дороге на Пинск. Однажды вечером старший Зборовский отправился в Вильно. Вылазка была опасной: в городе ввели комендантский час, и, начиная с четырех часов, вооруженные отряды выискивали на улицах опоздавших. Но в каждую из двадцати семи ночей, проведенных на замерзших болотах Вилейки, Казику слышался во тьме умоляющий голос пана мецената: “Скажите ей, что это ради нее… Она будет мной гордиться! Не забудьте”. На мостовых Вильно скрипел под тяжелой поступью патрулей снег; темноту то и дело прорезали пучки света и раздавались гортанные, властные, похожие на выстрелы окрики; в лучах фонариков, словно ослепленные мошки, кружились и мгновенно исчезали во тьме снежинки. Казик жался к стенам и, едва заслышав шаги, прятался в подворотнях. С превеликим трудом он нашел улицу и дом. Поднялся на третий этаж и зажег спичку. “Меценат Станислав Стахевич”, – прочитал он. Позвонил. И услышал звук гитары и мужской голос, певший по‐немецки:
Послышались быстрые шаги – кто‐то пробежал по комнате босиком – и дверь отворилась. Он увидел молодую женщину в домашнем платье, со взлохмаченными белокурыми волосами и сигаретой в уголке рта. “Пани Стахевич нет дома, – подумал Казик, – а служанка развлекается!”
– Я хотел бы поговорить с пани Стахевич.
– Это я. Говорите быстрее, я босиком.
Мужской голос пел:
Потом немец крикнул:
– Кто там,
– Не знаю. Ты должен посмотреть, Фриц… Я вся озябла!
В коридор вышел немецкий унтер-офицер в расстегнутой рубашке, без воротничка и с гитарой в руках. Казик едва успел прошептать:
– Пан меценат убит.
Женщина пристально посмотрела на него. Вынула сигарету изо рта и выпустила дым через нос.
– Нет! – тихо сказала она. – Когда?
– Три недели назад.
Подошел немец. У него было молодое смеющееся лицо и взъерошенные волосы, стриженные бобриком.
– Кто это,
– Пустяки, – сказала женщина. – По поводу туфелек, которые я отдала в ремонт. До свидания, дружище!
Дверь закрылась.
– О,
Потом вновь гитара и голос немца:
Казик собрался с силами и на ватных ногах начал спускаться по лестнице. В ушах звучал голос пана мецената: “Она так юна, так невинна. Молодая студентка, для которой имеют значение только сила характера, идеи… душа!” Он ухватился за перила, чтобы не упасть. Подумал: “Господи! Неужели это Ты правишь миром? Как Ты так можешь, как Ты можешь?” У него закружилась голова. Он грузно осел на лестницу, и его вырвало.
Вполях бушевали метели, деревья гнули свои голые черные ветки, и каждое утро Янек находил на снегу трупы замерзших ворон. Погасший в лесу костер означал смерть человека; партизаны почти не шевелились, лишь изредка совершая резкие и неуклюжие движения; Янеку казалось, что их бедные суставы вот-вот заскрежещут, как ржавые шестерни.
– Я только что слышала волка, – сказала Зося. – Он выл совсем рядом.
Добранский и Янек вернулись из леса с охапками хвороста. У костра на их одежде и лицах начал таять снег…
– Тут поневоле взвоешь, – заметил Добранский.
Они поднесли к огню окоченевшие руки.
– Наверное, привыкли, – сказала Зося. – Такая уж у них судьба – жить в лесу.
– Может, этот волк просто-напросто захандрил, – улыбнулся Добранский. – Устал от жизни и людей… Вернее, от жизни и волков.
Зося прижалась к Янеку:
– Мне было тяжело. Я думала о тебе.
– Вся разница между мной и волком в том, – сказал Янек, – что я не вою. – Он вздохнул: – А хочется.
– Тебе грустно?
– Нет. Но я ненавижу зиму. Ненавижу снег. В такую погоду можно подумать, будто земля создана не для людей и мы попали сюда по ошибке.
– Мы попали сюда случайно, – сказал Добранский. – Уж в этом‐то будь уверен…
– Слушайте! – сказал Янек.
Ветер трепал деревья у них над головами.
– Леса тоже попали сюда случайно, – продолжал Добранский. – Но они веками копили мужество и терпение. Отчего же их не хватает людям?
– Я ненавижу снег.