Янек носит форму последние дни: через месяц начнется учеба в варшавской Музыкальной академии. Приятно слышать голос польского солдата, называющего тебя “лейтенантом”, приятно, не прячась, идти по дороге, на которой уже давно простыл след врага. Еще приятнее нащупывать в кармане маленький бесценный томик, словно сдержанное обещание. Все деревья на месте: они живучие. Те, что были молоды, выросли, как и он сам; Янек знает каждую сосенку, каждый кустик; морщины на жесткой коре – словно на лицах постаревших друзей. Вот высокий дуб, по‐отечески раскинувший над ним свои ветви; к его могучему стволу прижимался испуганный подросток. Дерево нисколько не изменилось, и ветви шепчут все те же слова на языке дубов. Вот только Янек уже не настолько юн, чтобы их понимать. У дубов, наверное, есть легенды о героях, прекрасные песни и детские сказки, полные надежд и золотых обещаний, и, когда их срубают, возможно, они тоже думают, что умирают за бессмертное правое дело, и, падая, мечтают о другом, совершенно счастливом лесе, что однажды поднимется там, где они упали. Не будь у человека сердца, на земле не существовало бы отчаяния.
А вот и место, где под первые далекие залпы орудий освободительной армии они атаковали немецкий пост. Янек ускоряет шаг и оборачивается. Некоторые призраки не исчезают даже при свете дня… Раненный во время стычки немецкий сержант лежит посреди дороги, а вокруг него сумасшедшей мухой мечется обезумевший Станчик. У него в руке нож, и трое братьев Зборовских из последних сил пытаются помешать ему совершить задуманное.
– Сразу обе! Сразу обе! – раздается в лесу отчаянный вопль.
Немец прикрывает руками рану, но на лице у него – только ужас. Хрипящим голосом он умоляет:
–
– Сразу обе! – кричит Станчик. – Отдайте мне его!
Охваченный жалостью, Янек хватается за револьвер.
–
Он всю жизнь будет помнить улыбку облегчения, застывшую на губах мертвеца. Лес становится гуще, и его голос звучит ниже; ветки дружески треплют Янека по лицу. А вдруг сосны сейчас расступятся и навстречу ему выйдет, мигая глазом, Черв, или он услышит насмешливый голос старика Крыленко:
– Можешь пойти с нами, бледнолицый! Добро пожаловать в наш иглу!
– Вигвам, – непроизвольно шепчет лейтенант Ян Твардовский.
– Чего?
– У краснокожих – вигвамы. Иглу – это у эскимосов.
Но Черв погиб, а старик-украинец вернулся в Рябинниково, жители которого, во главе с казаком Богородицей, тепло его встретили. На флажках, что несли деревенские ребятишки, было написано: “Привет отцу освободителя Сталинграда!” – и если вам доведется заглянуть в мастерскую сапожника Савелия Львовича Крыленко, он охотно расскажет вам, как благодаря его родительским советам и большому опыту его сын Дмитрий освободил этот героический город…
Янек останавливается. Вот землянка. Он видит серьезное лицо отца и слышит его голос.
– Наберись терпения, Верная Рука. На Волге, под Сталинградом, люди сражаются за нас.
– За нас?
– Да. За тебя и за меня, и за миллионы других людей.
В кустах что‐то зашуршало. Всего лишь белка, но призрака так легко спугнуть.
– Удачи тебе, Верная Рука, – шепчет далекий голос.
Янек смотрит на землянку. Лес хорошо о ней позаботился. Место, где родился его сын, поросло мхом и сорной травой. Он думает о той августовской ночи, когда услышал Зосины стоны. Он видит ее покрытое испариной лицо, ее глаза затравленного зверька. Рядом Махорка: закатав рукава, крестьянин возится с огнем, греет воду и готовит пеленку. Ткань совсем новенькая. Рискуя жизнью, Махорка украл ее утром того же дня на одном из хуторов.
– Пушка пальнула, – говорит он. – Это хороший знак… Свободный человек родился!
Янек чувствует, как сжимается ладонь Зоси у него в руке.
– Уйди, – приказывает Махорка. – Когда все кончится, я тебя позову.
Янек выходит из землянки и слышит вдалеке грохот нашего орудия. И вдруг из‐под земли доносится дрожащий крик, слабая жалоба, первый протест… “Уже!” – думает он с бесконечной нежностью. Но все это давно в прошлом; старая ржавая дверь больше не заскрипит на петлях, его сын в Вильно вместе с матерью, мальчику три года, он уже ходит. Яма засыпана землей, как и подобает могиле.
– Ну же, Верная Рука, не плачь.
– Я не плачу, – говорит лейтенант Твардовский, вытирая слезы. – Но он был моим лучшим другом.
Слезы не прогоняют призраков, они вызывают их. Янек видит Добранского, лежащего на траве на берегу Вилейки, и слышит залпы на другом берегу реки.
– Не говори. Береги силы. Они в десяти километрах. У них есть врачи, полевые госпитали. Они спасут тебя.
– Янек.
– Не говори, прошу тебя.
– Они точно прицелились, сволочи.
– Да. Они очень хорошо целятся. Больно?
– Да.
– Слышишь залпы? Они будут здесь с минуты на минуту. Они выходят тебя. Тебе не будет больно.
– Меня здесь уже не будет.
– Молчи. Куда ты денешься? Тебе суждено быть здесь и встретить их.