Европейское воспитание полностью

– Я не злюсь, Зося, но я наконец узнал одно: каникулы кончились. Мы прошли хорошую школу, а я всегда был примерным учеником. Мы получили замечательное воспитание. Помнишь Тадека Хмуру? Он называл его нашим “европейским воспитанием”. Тогда я этого не понимал: я был еще слишком молод. К тому же он чувствовал, что скоро умрет, и относился ко всему с иронией. Но сейчас я все понял. Он был прав. Европейское воспитание, о котором он так насмешливо говорил, – это когда расстреливают твоего отца, или ты сам убиваешь кого‐то во имя чего‐то важного, или подыхаешь с голоду, или стираешь с лица земли целый город. Говорю тебе, мы с тобой учились в хорошей школе, и нас воспитали как следует.

Зося осторожно отдернула руку.

– Ты больше не любишь меня.

– Как ты можешь так говорить? Почему?

– Потому что ты несчастлив. Если кого‐нибудь любишь, ничто не может сделать тебя несчастным. Видишь, я тоже кое‐чему научилась.

Янеку исполнилось пятнадцать лет. Когда он вместе с “зелеными” шагал по заснеженному лесу с автоматом в руке или нес на спине к передовому посту палочки динамита, спрятанные в вязанке хвороста, когда задумчиво смотрел на капсулу с цианидом, которую, подобно всем партизанам, носил с собой, он сознавал, что выучить осталось совсем немного, а он, несмотря на свой юный возраст, уже человек опытный. Он с нетерпением ждал случая доказать, что усвоил урок, что он ровня тем, с кем делил опасности жизни, но кто продолжал порой относиться к нему чуть снисходительно, словно он был еще ребенком. И пульсация свободы, это подспудное тайное биение, которое все сильнее и все ощутимее слышалось во всех уголках Европы и отзвуки которого доносились даже до этого затерянного леса, рождали у него мечты о героических подвигах и мужской доблести, что позволили бы Партизану Надежде гордиться своим юным новобранцем.

Отряд из десяти Feldgraue занимал лачугу на берегу Вилейки; то был один из многочисленных контрольно-пропускных постов, расставленных врагами вокруг леса в тщетной попытке запереть и изолировать партизан от внешнего мира. Реку покрывал толстый лед, Feldgraue расчистили снег и устроили на нем каток, где часто резвились под взрывы смеха и радостные выкрики.

Янек разработал детальный план, не рассказав о нем никому из партизан. Несколько раз в неделю он перебирался через реку с вязанкой хвороста на спине. Тайком выходил из леса на километр ниже поста, поднимался вверх по реке, говорил солдатам, что идет из Верок, и просил разрешения собрать дров на другом берегу реки – там, где начинался лес. Через некоторое время он переходил реку обратно, сгибаясь под своей ношей из веток, которую иногда сбрасывал с плеч на краю катка, якобы для того, чтобы передохнуть, и с завистью наблюдал за спортивными забавами Feldgraue. В конце концов солдаты позвали мальчика поиграть вместе с ними. Они дали ему коньки и оказались так любезны, что пригласили к себе на пост, угостив кофе и шоколадом.

Feldgraue чувствовали себя изолированными от мира и очень скучали; довольно скоро они приняли в свой круг маленького поляка, который не проявлял никакой враждебности и которого так легко было приручить. Они показывали ему фотографии своих жен, детей, невест и собак. Иногда, сидя вместе с ними, слыша их смех, глядя в их лица и поедая их пайки, он чувствовал угрызения совести, и сердце у него сжималось; ему приходилось делать над собой усилие, чтобы вспомнить, что эти молодые парни – его заклятые враги.

Однажды он засунул между ветками несколько палочек динамита, взвалил вязанку на плечи и отправился через замерзшую реку. Был сильный мороз, Feldgraue сидели в сторожке, наверное, греясь у огня; весело дымила труба. На катке был всего один солдат, учившийся ездить на коньках. У него это очень плохо получалось, он поминутно падал посреди ледового круга и от всей души смеялся над своей неловкостью.

Feldgraue встретили Янека как старого друга; солдаты пили кофе, играли в карты, спали. Он сбросил вязанку в углу, выпил чашку обжигающего кофе, которую они ему предложили, и съел плитку шоколада, а затем попросил у них коньки. Он не боялся, и сердце его билось ничуть не чаще, чем обычно. Его занимала только мысль обо всех увиденных здесь вкусных вещах, вероятно обреченных на гибель: обо всех этих плитках шоколада, кофе, сахаре и консервах. Ему страшно хотелось спасти эти пайки и угостить ими Зосю – особенно шоколадом.