Он смотрел на окружающий его ледяной мир без единого шевеления, словно обреченный на вечную неизменность, где никогда не набухнут почки и никогда ничто не расцветет, не оживет, не возродится; где все обречено оставаться таким же, как в день первого злодейства, обречено убивать и умирать; где горизонт – это вечное повторение прошлого; где будущее – не больше, чем новые виды оружия; где победы лишь предвещают новые битвы; где любовь – это пускание пыли в глаза; где сердца скованы ненавистью, как эта лодка скована льдом, и ее бесполезные весла – словно раскинутые в бессилии руки, и ладошка Зоси в его руке была лишь крошечным ледяным осколком этой вселенской стужи. Девушка обняла его за шею, прижалась и тоже расплакалась, но не потому, что ее сердца коснулась неизбывная мировая скорбь, а потому, что он казался ей слишком грустным и потерянным и она не знала, чем ему помочь.
Только Добранский понимал, что происходит в душе юноши. На следующее утро, когда они вдвоем шли через камыши сменять партизан, стоявших на часах на краю болота, он сказал:
– Скоро это кончится. Возможно, будущей весной. И тогда, клянусь тебе, не будет ни ненависти, ни убийства. Вот увидишь. Мир и строительство новой жизни… Вот увидишь.
– Он сидел на льду, – сказал Янек, – в коньках и пестром шарфе… Его наверняка связала мать или невеста… Ему было не больше лет, чем тебе. Он даже не смотрел на меня. Он смирился: просто наклонил голову и ждал выстрела. Я хорошо прицелился и нажал на курок.
– Ты не мог поступить иначе, Янек. Они сами виноваты. Это они затеяли весь этот кошмар.
– Всегда найдется кто‐нибудь, кто его затеет, – со злостью сказал Янек. – Тадек Хмура был прав. В Европе самые старые соборы, самые старые и прославленные университеты, самые большие библиотеки, там получают самое лучшее образование – со всех уголков мира люди приезжают в Европу учиться. Но в конечном счете это хваленое европейское воспитание учит только тому, как найти в себе смелость и веские, убедительные доводы для того, чтобы убить человека, который ничего тебе не сделал, а просто сидел на льду в коньках, наклонив голову, и ждал своего конца.
– Ты многому научился, – печально сказал Добранский.
Он остановился – снег доходил им до колен, – и, подняв голову, заговорил. Он говорил о свободе и дружбе, о прогрессе, мире, братстве и вселенской любви; он говорил о народах, их совместном труде и их упорных попытках раскрыть наконец смысл и тайну мира; он говорил о культуре, искусстве, музыке, школах, университетах, соборах, книгах и красоте… Внезапно Янеку показалось, что Добранский не говорит, а поет. Он стоял в снегу в своем распахнутом черном кожаном плаще, в военной гимнастерке, с портупеей, узкоплечий, и его глаза горели надеждой и радостью, заставлявшими светиться его красивое лицо; он с таким воодушевлением непрестанно размахивал поднятыми руками, что холодная неподвижность обледенелых деревьев вокруг по контрасту показалась Янеку проникнутой какой‐то почти насмешливой враждебностью. Он не говорил, а пел. Он пел, и в его вдохновенном голосе звенела сила и красота всех бессмертных песен человечества.
– Никогда больше не будет войн, американцы и русские братски объединят свои усилия и построят новый счастливый мир, из которого навсегда будут изгнаны боязнь и страх. Вся Европа станет единой и свободной, и наступит такое плодотворное и созидательное духовное возрождение, о каком человек даже в самые вдохновенные свои минуты не смел и мечтать…
“Сколько соловьев, – думал Янек, – пело вот так в ночи на протяжении веков? Сколько доверчивых и вдохновенных людей-соловьев погибло с этой извечной чудесной песнью на устах? Сколько еще умрет в холоде и страданиях, в презрении, ненависти и одиночестве, прежде чем сбудутся обещания их пьянящих голосов? Сколько минует веков? Сколько рождений, сколько смертей? Сколько молитв и грез, сколько соловьев? Сколько слез и песен, сколько голосов в ночи? Сколько соловьев?”
Янеку было всего пятнадцать, на десять лет меньше, чем его другу, но внезапно его охватило горячее, заботливое, почти отеческое чувство к этому студенту, и он удержался от иронии, не позволив себе принять снисходительный вид умудренного опытом умника. Он постарался не улыбнуться, не пожать плечами, не спросить с горечью: “Сколько соловьев?”
Он положил руку студенту на плечо и тихо сказал ему:
– Пошли. Они ждут нас и, наверно, уже волнуются.
Младший лейтенант польской армии Твардовский машет шоферу:
– Остановитесь здесь. Дальше я пойду пешком.
Лес колышется и шелестит в солнечных лучах. Трудно совладать с нахлынувшими воспоминаниями, не уловить в трепете листвы таинственное волнение, не ощутить, что тебя узнали и радушно встречают. Сквозь лесной шелест вдруг доносится голос старшего из братьев Зборовских: “Свобода – дитя лесов. Здесь она родилась и здесь же прячется, когда приходится худо”.
– Вас подождать, лейтенант?
– Нет, я надолго. Съездите пообедайте и через два часа возвращайтесь.