Он разъединил детонатор у себя в кармане, засунул его между ветками и кусками динамита и ушел кататься на коньках. Попытался отъехать как можно дальше от поста, но лед вокруг катка был неровным и бугристым, и ему пришлось остаться в опасной близости от дома, из трубы которого продолжал спокойно валить дым. Солдат делал отчаянные усилия удержаться на ногах, но при малейшем движении падал, ругаясь и смеясь. Между ними и домом было не больше пятидесяти метров. Время текло медленно, и Янек начал уже думать, что механизм детонатора не сработал, как вдруг прогремел взрыв. Его ударило в грудь и повалило навзничь, но он тут же поднялся.
Солдата тоже опрокинуло ударной волной, и он остался сидеть на льду с разинутым ртом, расширенными и застывшими от ужаса глазами, в полнейшем изумлении глядя на развалины, над которыми поднимались клубы черного дыма. Солдат был крепким парнем, атлетического сложения, с белокурыми волосами, румяными щеками и голубыми глазами. Он пытался подняться, но у него не получалось, и он дважды падал, пока наконец не сумел встать на коньки. Затем он, размахивая руками, как утопающий, двинулся на коньках к берегу, но упал, снова встал и только тут заметил в руке у Янека револьвер. Он оцепенел, лицо его исказилось: нежелание верить своим глазам постепенно уступило место ужасу и отчаянию загнанного зверя; в конце концов он оторвал взгляд от оружия и попробовал бежать, но тотчас растянулся на льду. Янек прекрасно катался на коньках; он начал описывать около солдата круг, сжимая в руках подаренный отцом револьвер. Это был браунинг небольшого калибра, и чтобы хорошо прицелиться, следовало подъехать вплотную. К счастью, солдат был не способен ни защищаться, ни бежать; пока Янек медленно кружил вокруг него, с каждым оборотом придвигаясь все ближе и ближе, солдат сидел на льду, поворачиваясь на заднице и не спуская с него глаз; затем предпринял еще одну попытку подняться, но упал на спину, раскинув, как перевернутое насекомое, руки и ноги. После этого он, судя по всему, смирился со своей судьбой, выпрямился и сел, ожидая выстрела и печально глядя на револьвер в руке у Янека. Когда Янек описал последний круг, приблизившись к нему метра на два, молодой солдат попросту покорно наклонил голову. Он был не в военной гимнастерке, а в толстом свитере, с веселенькой расцветки шарфом на шее, и, сидя на заднице с опущенной головой – на свету его волосы казались совсем светлыми, – обхватив руками колени, меньше всего походил на солдата. Янек наконец остановился и поднял револьвер, и у него внезапно появилось чувство, будто он собирается застрелить обычного спортсмена, поскользнувшегося на катке. Однако он, не колеблясь, сделал это.
Потом он добежал на коньках до берега, снял их и принялся рыться в развалинах домика. Небо оказалось к нему милостиво: он нашел в целости и сохранности весь шоколад – около сотни плиток – и мешок сахара. Удалось спасти кофе и почти все консервы, главным образом копченую рыбу. Он сделал несколько ходок через реку и зарыл в снег под ближайшими деревьями все, что не мог унести с собой. Затем взвалил на плечи полный мешок и углубился в чащу белого безмолвного леса, откуда время от времени доносился лишь вороний грай. Он чувствовал, что наконец‐то перестал быть ребенком; он стал настоящим мужчиной, умелым и решительным партизаном, способным выполнить патриотический долг и, подобно лучшим борцам за свободу, убить врага. Но это чувство восторга и мужской радости длилось недолго.
Ему понадобилось целых пять часов, чтобы добраться до того места на болотах, где укрывались отряды Крыленко, Добранского и Громады. То ли от усталости, то ли просто от нервного напряжения что‐то в нем сломалось; поэтому, подробно отчитавшись перед товарищами о своем подвиге и сбросив им под ноги мешок с продуктами, он, вместо того чтобы отвечать на их взволнованные расспросы и радоваться тому, что они дружески похлопывают его по спине и восхищенно качают головами, впервые с тех пор, как попал к партизанам, расплакался; его сердце наполнилось странной злобой; он, не моргая, смотрел на них сквозь слезы, и в глазах его читалась чуть ли не злоба. На их удивленные вопросы он лишь качал головой, а когда они наконец замолчали и отстали от него, взял Зосю за руку и вышел с ней наружу.
По деревянным мосткам они медленно пробрались через замерзшее болото и остановились у лодки, вмерзшей в лед между окаменевшими камышами, и от всего, что ему хотелось сказать, от всего, что ему хотелось прокричать, от всего душившего его возмущения осталась единственная фраза, произнесенная дрожащим детским голосом:
– Я хочу стать музыкантом, великим композитором. Мне хотелось бы играть и слушать музыку всю жизнь – всю свою жизнь…