В горах сильнее, чем где-либо, ощущается Вечность. Думаю, именно это влечет сюда тысячи людей, а не тяга к сомнительным альпинистским радостям вроде втыкания флага на вершине, карабканья по скалам и прочей экзотике. Это все мишура, обертка, внешняя оболочка. Основное — другое. Ты идешь по снегу, который лежал здесь всегда. Этот снег был здесь, когда Рим еще был маленьким селением, которое и Римом-то не называлось, когда Петр Первый одобрил убийство родного сына, когда Наполеон только-только получил чин лейтенанта и не подозревал, что его ждет императорская корона. Ну, может, и не прямо этот снег, но это уже детали. Вот ты стоишь на вершине Арарата и осознаешь, что, возможно, именно к этому самому месту некогда и причалил тот самый Ковчег. И тогда здесь была точно такая же тишина, которую нарушал только свист ветра. Не исключено, что того же самого ветра. Тебе достаточно закрыть глаза, чтобы услышать еле слышный скрип, который издает при вращении огромный маховик, имя которому "Время".
И неважно, что горы даже не замечают тебя, ползущего по скалам или стоящего у их подножия. Это не так и важно.
Важно то, что ты прикоснулся к вечности, и благодаря этому стал на шаг ближе к иллюзорному бессмертию.
Ну и, если повезет, еще в горах мумиё в какой-нибудь расщелине наковыряешь. Или мумия? Да неважно, главное им разжиться. Говорят, очень пользительная штука.
Понятное дело, эту панацею от всех болезней лично я искать не стал, не те у меня цели сейчас были. Вместо этого я достал фирман, помахал им и заорал ребятам в белом, что как всегда ошивались по ту сторону бездонной пропасти, у входа в замок Атарин:
— Уважаемые, лестницу бы мне! Есть разговор к вашему родителю! Срочный, неотложный.
Как видно, меня уже неплохо тут запомнили, потому и лестницу предоставили довольно шустро, и внутрь замка пустили без звука. Даже фирман никто толком смотреть не стал, не то что в прошлые разы.
Правда, Назира почему-то оставили у входа, не дали ему меня сопровождать. Хотя, возможно, так оно и должно быть? Мол — кого от кого здесь можно охранять? Тут полный замок убийц, случайные люди сюда не заходят.
А Хассан ибн Кемаль чаевничал. Чинно, важно, как на Востоке положено.
Увидев меня, он огладил бороду, отпил янтарно-желтой парующей жижи из пиалы, разрисованной цветами, и степенно показал мне рукой, куда я могу примоститься.
— Мое почтение, — растянув рот до ушей сказал я, усаживаясь напротив предводителя ассасинов. — Вот, шел мимо, решил навестить вас. Давно просто не виделись!
— Будем считать, что я тебе поверил, — благодушно сообщил мне ибн Кемаль. — Почему нет? Главное — зашел, а случайно ли, нарочно — какая разница, да? Друг никогда не приходит некстати, он всегда заходит тогда, когда нужно. И ему нужно, и хозяину дома. Даже если они сами об этом не подозревают.
Понесло дедушку. Теперь пока кучу восточных мудростей на меня не вывалит, не успокоится.
— Знаешь, я в молодости думал, что сам все решаю в своей жизни, — Хассан пододвинул ко мне поближе блюдо с восточными сладостями. — Сам знаю, кого убить, кто мой друг, кто мой враг. Потом, когда стал старше, понял — не я все решаю. Судьба все решает. Она одна сплетает нити жизней всех тех, кто живет под вечным небом. Вот ты пришел, и даже не знал, что я как раз о тебе вчера думал. Гадал — отчего так давно мой юный друг не заходит ко мне в гости? А теперь — вот он ты, напротив сидишь. Судьба. Великая хозяйка земная, да. Надо ей было, чтобы мы снова встретились. Вот, бери халву, очень она хороша.
Интересно, а чего это он про меня вспоминал? А халва и вправду хороша, хоть и ненастоящая.
— Так и есть, — для поддержания разговора произнес я. — Судьба — она такая судьба.
— Знаешь, я мог бы еще долго говорить красивые слова, немножко тебя запутывать, но не стану этого делать, — отпив чаю, произнес ибн Кемаль. — Потому что я тебя уважаю. Уважение — это не тогда, когда подают руку, увидев, что ты надумал встать, и не тогда, когда все вскакивают на ноги, стоит тебе войти в комнату. Не надо путать уважение с вежливостью и страхом, это разные вещи. Уважение — это когда слова, сказанные людьми друг другу, отпечатываются в душе, словно благородная чеканка на золотом изделии.
А, ччерт! Красиво сказано. Надо запомнить эту фразу и при случае использовать. Такое и своровать не грех.
— Вам достаточно только спросить, уважаемый, — приложил я руку к сердцу. — На любой ваш вопрос я дам честный ответ.
Ибн Кемаль поставил пиалу, вытер руки шелковым платком и достал откуда-то четки, которые немедленно начал перебирать.
— Мои дети ходят везде, много чего видят, много чего слышат, — степенно произнес он. — Но, увы, они не всеведущи. Ни один из них не смог мне объяснить, отчего боги спускались с небес по пяти лестницам, а земли коснулись стопы только четырех из них. Куда девался пятый? И кем он был, каково его имя? Скажи мне, мой юный друг, может, ты что слышал, что знаешь?
Я ждал практически любого вопроса, но не этого.
Интересно, это он меня проверяет или в самом деле не знает, что к чему?
