– Почему я должен сорваться? – запсиховал Чиряев.
– Неприятные новости из Москвы. Но повторяю, держи себя в руках. Если не сможешь, поговорим завтра.
– Говори сейчас, – потребовал Чиряев, – я ничему не удивлюсь. Все выдержу. Говори.
– Только спокойно, – еще раз предупредил Тумасов, – сегодня утром убили Матвея Очеретина.
Чиряев впился руками в край стула, и лицо его стало медленно багроветь. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, потом закрыл и наконец выдавил из себя:
– Как это произошло?
– Подробностей по телефону не сообщили, – Тумасов видел, что подзащитный на пределе, и решил побыстрее закончить разговор.
– Значит, они и его убили, – тяжело задышал Чиряев. – Кто тебе позвонил? Толик Шпицын?
– Он. Вместе с ним был Галкин, тот самый, что звонил мне накануне ночью.
– Что он сказал? – быстро спросил Чиряев, перебивая Тумасова. – Что он тебе сказал?
– Сказал, что Матвей попал в засаду. И они ждут твоего решения. Так и сказал, ждут твоего решения.
– В засаду, – повторил Чиряев, помолчал с минуту и спросил: – Ты уверен, что меня не выдадут Москве?
– Полной гарантии, конечно, нет. Надеюсь, что не выдадут. Предварительные договоренности есть. У них нет главного свидетеля. Вместо Труфилова приехал сотрудник ФСБ, кажется, Попов, который будет свидетельствовать против тебя. Но прямых доказательств у них нет. Разве что показания твоих людей. Однако в немецком суде не очень-то верят показаниям бандитов, полученным российскими следователями. Я легко могу исключить их, объяснив, что показания были получены под давлением или под пытками. В Европе убеждены, что в России сохранилось судопроизводство времен Ивана Грозного.
– Можно подумать, что это не так, – хмыкнул Чиряев, вновь обретая способность ясно мыслить. – Думаешь, завтра все пройдет нормально?
– Шансы достаточно высоки, – снова уклонился от прямого ответа Тумасов, – разумеется, если не произойдет ничего непредвиденного.
– Значит, они были вместе? – переспросил Чиряев, – Шпицын и Шахматист?
– Да, вместе. Сначала говорил Шпицын, потом трубку взял Галкин. Сказал, что они готовы начать. И показать, кто в городе хозяин. Теперь ждут твоего согласия. – Адвокат покосился на дверь. – Ты ставишь меня в дурацкое положение, – прошептал он, – нас могут услышать. А потом используют это против тебя.
– Используют против меня убийство моего друга? – зло спросил Чиряев. – Может, и в смерти Матвея я виноват?
И он написал на листе бумаги: «Пусть начинают. Я согласен». Подумав, приписал номер телефона и фразу: «Позвони по этому номеру, скажи, что Матвея убили. Номер постарайся запомнить».
Чиряев смял листок и разорвал на мелкие кусочки. Собрал их в пепельницу и кивнул Тумасову. Тот щелкнул зажигалкой, и от листка остался пепел.
– Как там моя краля поживает? – без всяких эмоций спросил Чиряев.
– Говорят, болеет. – Тумасов провел ладонью по горлу: это означало, что она умерла.
– Пусть выздоравливает, – жестко ответил Чиряев, – думаю, они полетят к солнцу вместе со своим другом.
– Возможно, – кивнул Тумасов, радуясь, что этот тяжелый разговор закончился. Он собрал документы. – Итак, до завтра, – сказал он. – Выспись хорошенько, чтобы быть в форме. Тщательно побрейся, приведи волосы в порядок, надень галстук. В общем, постарайся произвести впечатление добропорядочного бизнесмена, невинно осужденного. Судимости объясним преследованием по политическим мотивам. Расскажи про нажим Москвы. В общем, дадим бой, – пообещал адвокат.
Чиряев вдруг схватил еще один листок и написал: «Шпицыну напомни про магазин. Он все поймет. Скажи, пусть начнут с магазина».
Тумасов прочел и уже хотел достать зажигалку, чтоб сжечь листок, когда Чиряев взял его и стал с остервенением жевать, словно уничтожал своих недругов. Тумасов вздрогнул. Не приведи бог иметь такого врага, подумал с облегчением.
В больницу они приехали в половине пятого. Суровая медсестра подтвердила, что к ним привезли молодую женщину и она находится сейчас в девятнадцатой палате.
– Как ее самочувствие? – спросил Романенко.
– Нормальное, – ответила медсестра, поджав губы. Очевидно, она была из числа тех бескомпромиссных дам, которые в изнасиловании склонны обвинять саму потерпевшую. Медсестра имела двух невесток и потому считала, что женщины виноваты во всех смертных грехах. Не сыновей же винить. А мужа она давно потеряла.
– Как это нормальное, – заволновался Романенко, – ведь ее изнасиловали!
– Внутренних повреждений нет, – с плохо скрываемым отвращением заявила медсестра, – да и наружных тоже. Небось пыталась кого-то соблазнить, вот и попалась. Говорят, из дома ее привезли. Не чужих же она в квартиру пустила?
– Вы, бабуся, прямо как адвокат говорите, – заметил Дронго, – но защищаете не женщину, а насильников.
