Я, честно говоря, никогда не верила в эти сказки, мне они казались не более чем романтической чушью о том, что где-то есть тот, к кому могло влечь без всякой причины. Рядом — кем сердце начинало биться сильнее, душа наполнялась радостью. И рядом с кем мир сужался до одного человека… или демона.
И вот сейчас, глядя на чужое лицо, я внезапно поняла, что, возможно, и не сказки это вовсе были…
— Я жду объяснений, — негромко произнес демон, но в звенящей тишине его голос моментально наполнил весь зал. Я попыталась что-то сказать, но из сорванного от крика горла донесся лишь хрип. Впрочем, похоже ответа ждали вовсе не от меня: взгляд синих глаз скользнул по моему лицу и поднялся выше.
К тому, кто держал меня на руках.
Да-да, все это время в этом театре безумия меня держали на руках, а я настолько перестала воспринимать критически реальность, что даже этого не заметила.
Осторожно повернув голову, я буквально уткнулась в голую грудь. Спешно поднятые наверх глаза узрели разодранное в кровь плечо, потемневшую от пыли шею, чуть торчащие из-под верхней губы клыки, глубокую царапину на скуле, загнутые, покрытые каким-то рисунком рога с впаянными изумрудами, темные, с зеленым отливом, волосы… и ярко-зеленые, полыхающие магией глаза, столь знакомые мне.
Он что?.. Или это не он, а всего лишь мое воображение, мой кошмар? — вновь взглянула на молодого мужчину, и собралась было задать вопрос, но не успела: он покачнулся и, пытаясь удержать равновесие, шагнул назад. Боль, на время свернувшаяся в клубок под солнечным сплетением, тут же встрепенулась. Перед глазами все поплыло и сознание, подарив мне напоследок видение упавшего на одно колено держащего меня на руках мужчины, померкло.
Насколько легко сознание покинуло меня, настолько же неохотно оно возвращалось. Я словно плыла под водой, то погружаясь в густую, прохладную тьму, никогда не знавшую ни единого луча света, ни малейшего звука, то поднималась к самой поверхности, залитую солнечным светом. В такие моменты мне казалось, что я даже слышу голоса — тихие, едва различимые, невнятные — так обычно шепчутся у постели тяжелобольного или умирающего человека, не желая нарушить его покой. Лишь единожды похожие на шелест ветра разговоры прервал спор. Но сколько я ни вслушивалась, разобрать о чем же спорили, так и не смогла. Лишь отдельные слова, не пожелавшие сливаться в фразы. Впрочем, у меня даже не было уверенности, что я правильно разобрала отголоски разговора — слова казались будто вывернутыми, неправильными, режущими слух своей кривизной, да и голоса были мне незнакомы.
Очнулась я внезапно, толчком. Распахнула глаза и непонимающе уставилась на вышитый серебряными нитями голубой парчовый балдахин над кроватью. В Университете у меня отродясь ничего над постелью не висело — все-таки там было не до излишеств, да и место не позволяло особо. У матери же в замке над кроватями были балдахины, но не такие: поскромнее, из ткани похуже, чем здесь. Да и не помнила я у нее такой замысловатый узор: у нас дома были вышиты банальные цветы, да птицы. Здесь же — широкое, раскидистое дерево, среди листвы которой просматривались целые миры. И чем дольше я вглядывалась, тем глубже, детальнее становилась картина, тем больше тайных мелочей открывалось взору.
— Вы проснулись, эррэ? — нарушил мою созерцательную деятельность грудной, необычайно красивый женский голос. Принадлежал он — я повернула голову на звук — невысокой демонессе. Ее облик — небольшие, аккуратные, загнутые, как и мужчин, назад рожки, собранные в сложную прическу песчаные волосы, раскосые глаза лунного цвета, чуть пухловатые губки, небольшой, курносый нос, миниатюрное, гибкое тело, изящность которого подчеркивало простое, струящееся платье глубокого зеленого цвета — тот час же всколыхнул в памяти все произошедшее со мной. Храм, поединок и… смерть.
— Эррэ? — вопросительно взглянула на меня демонесса, которую, похоже, мое молчание обеспокоило. — Как вы себя чувствуете?
— Хорошо, — выдавить слово из пересохшего горла удалось с трудом, но оно, как ни странно, соответствовало действительности. И хотя боль там, где вошел клинок, не ушла полностью, но она стала почти неощущаемой.
Я спешно потянула тонкую ночную сорочку наверх — благо одеяло, укрывавшее меня, надежно скрывала и обнажившиеся бедра, и оголившиеся живот.
Там, где раньше зияла отвратительная рваная рана, и торчали обломки ребер, сейчас остался лишь белесый выпуклый шрам. Не поверив своим глазам, я осторожно провела пальцами по коже, но… нет, это не было иллюзией или обменом — кожа была практически цела.
