Собственно, единственная причина, по которой Анна решилась на этот шаг, попытавшись спровоцировать их упоминанием о пленке, было не слишком замысловатое соображение: Ропп не виноват, значит, кто еще остается? Они. Или Уфимцев.
Почему, зачем, какой мотив, смысл? Это было совсем непонятно.
Но проверить имело смысл даже то, что смысла не имело.
Три дня, оставшиеся до ее отъезда, пролетели без каких-либо приключений. Никто на Светлову не напал, никто ее не потревожил.
Как Анна и подозревала, смысла действительно не оказалось.
Никто не принес ей отравленного письма и не пытался проникнуть в квартиру, чтобы нанести яд на телефон.
Вот такие вот дела…
В общем, следователь Феоктистов не должен был этого, конечно, делать…
Но этот пенсионер из этого… как его там?.. Дворянского союза был так взволнован… Так обеспокоен тем, что «дело о гибели Федора Федоровича Хованского до сих пор не раскрыто!» и, конечно же, по его глубокому убеждению, «пополнит список самых громких нераскрытых дел нашего времени: дело Листьева, священника Меня…».
В общем, следователь Феоктистов сразу понял, что спокойно перекусить ему в его святое обеденное время не дадут.
Этот словесный поток старого истерика с сипловатым старческим голосом будет литься и литься… пока окончательно не испортит ему аппетит.
Поэтому следователь Феоктистов не удержался от искушения и — чтобы его оставили в покое и дали наконец спокойно съесть его бутерброд с «Докторской» колбасой — бодро отрапортовал активисту Дворянского союза, что «следствие идет к завершению» и что есть конкретный — очень конкретный, вы меня понимаете? — подозреваемый.
И на саркастический вопрос старика: «Кто же это, если не секрет?» — сообщил: «Это, конечно, секрет, но вам… чтобы вы успокоились, сообщу: это некто Ладушкин Георгий Александрович».
Это придало словам Феоктистова нужную убедительность, потому что дедушка, успокоенный тем, что есть конкретный подозреваемый и, стало быть, дело и вправду близится к концу, оставил его в покое.
И следователь Феоктистов смог благополучно доесть свой бутерброд с «Докторской» колбасой, к которой, как ни ругай нынешние времена, а вернулся-таки именно в нынешние времена ее исконный «докторский» вкус… А вот в те времена, когда она стоила «два двадцать», вкус ее более всего напоминал вкус промокашки, хотя у населения, конечно, тогда были идеалы и, напротив, не было насилия на экране…
Обо всем этом и размышлял философски следователь Феоктистов, дожевывая свой бутерброд с «Докторской» колбасой и совсем не подозревая о том, какие последствия может иметь его диалог с активистом Дворянского союза.
Звонок был странный.
Генриетта подняла трубку, и чей-то сиплый, непонятно даже чей — женщины, мужчины, старика? — голос спросил:
— Это Генриетта?
— Да, я слушаю… — ответила рыжая.
И в ответ услышала гудки.
Трубку бросили.
Генриетта надела синее пальто-дутик… Убрала под капюшон свои буйные рыжие кудри, чтобы волосы не намокли — за окном падал снег! Застегнула на пальто — вжик! — «молнию» до самого носа и взяла в руки пластиковый мешок с мусором.
Такие пальто-дутики в этом сезоне носили все. Их носили даже, говорят, дамы, привыкшие к «от кутюр».
Вот хорошая одежда: хоть тебе «кутюр», хоть мусор выносить… И в пир и в мир… Теплое легкое — нечто среднее между спальным мешком и скафандром, в котором выходят на орбиту, — защищает почти от макушки до пяток!
У Светловой, кстати, подумала Генриетта, было очень похожее… Тоже синее… и такое же длинное.
Генриетта Ане еще сказала, когда его увидела: вот мода — даже непонятно, кто из нас с тобой на сносях! И ты — дутик, и я дутик.
В эту осень все было дутое: шапки, даже такие сумки появились, пальто, куртки, безрукавки — словом, такая мода… В этом теперь не только на лыжах можно было кататься, а хочешь в театр — иди, пожалуйста… Мода вполне допускает.
Мусор Генриетта выносила обычно часов в одиннадцать утра, когда заканчивала убирать квартиру. Мусоропровода у них в доме не было — такой старый дом. Но Ладушкин, который в этом доме родился и вырос, говорил: это хорошо — тараканов не будет.
Ладушкин всему, когда речь шла о его родном доме, находил оправдание. Мусоропровода нет — тараканов не будет, лифт не работает — и не надо; полезно, чтобы быть в форме.
Генриетта забросила пластиковый мешок с мусором в контейнер и направилась обратно к подъезду.
Это был, наверное, первый по-настоящему морозный денек. Неожиданный и ранний — октябрь ведь еще. Но что делать — все смешалось в природе. Осенью — снег, потом зимой — дождь. Такое положение вещей теперь становилось привычным.
Во дворе стояла тишина: взрослые на работе, дети в школе или детском саду. Кругом лежал нетронутый, едва выпавший снежок.
Только к их подъезду тянулась цепочка — так ясно отпечатались! — странных следов. Каких-то, ну правда, очень странных… Огромные — от пары здоровенных башмаков, и рядом еще как бы лишний… Третий. Круглый, как от пятака. Две ноги — и третья.
Не придавая особого значения своим «следопытским» наблюдениям, Генриетта зашла в подъезд.
