— Выходит, товарищ Тураев эти дни в институте не был?
— Совершенно верно.
— Он, что же, был болен?
— Нет… он просто работал дома.
— Так… — Стась закусил нижнюю губу. — Значит, вы были последним из видевших Тураева живым?
— Выходит, да.
— Как он выглядел?
— Да… как обычно. Был, правда, несколько расстроен тем, что идея не вытанцовывается. Он всегда бывал этим расстроен, пока не находил решения. — Загурский вздохнул, добавил: — Решение он тоже всегда находил.
— Он собирался лечь спать?
— Нет. Проводил меня до машины, полюбовался звездами, сказал, что еще поразмышляет часокдругой. Мы простились, я уехал.
— Машина была служебная или ваша?
— Служебная.
— С шофером?
— Нет. То есть штатный водитель имеется, но… кто же станет задерживать человека до полуночи! Я сам вожу.
Коломиец повернулся к вдове.
— Вы подтверждаете?
— Что именно?
— Что товарищ Загурский уехал от вас в одиннадцать вечера, а ваш муж вернулся в дом?
— Да. Я легла, но еще не спала — слышала, как они выходили, как разговаривали… как отъехала машина Евгения Петровича. Слышала, как потом Шурик поднимался по лестнице.
“Шурик… Для кого академик Тураев, столп науки, товарищ директор, для кого потерпевший, а для кого Шурик. Много названий у человека!”
— Потом он ходил по комнате из угла в угол… спальня как раз под этим кабинетом, — продолжала вдова. — Около получаса. Может, и больше он ходил, но я уснула.
— Ночью ничего не слышали?
— Нет… хотя сплю я чутко.
— Кто еще, кроме вас двоих, был в доме?
— Никого. Мария Соломоновна, — она оглянулась в сторону двери, — это наша домработница… Приезжает утренней электричкой, убирает, готовит обед, а вечером возвращается на нашу городскую квартиру.
“Ясно, стережет”. Коломиец тоже оглянулся на старуху, которая все еще стояла у косяка, скорбно поджав губы, вперив тяжелый взгляд в мертвого. “Бабусю в случае необходимости вызову…”
Наступила очередь Штерна.
— Болел ли покойный?
— В общем, нет, — ответил врач, — бывали, конечно, некоторые недомогания: отклонения в давлении крови, головные боли, утренняя неврастения… Но все они из тех, какие замечает врач, а не сам пациент. Да и эти недомогания возникали у Александра Александровича после напряженной работы — особенно ночами. В целом же он для своего возраста и при своей загруженности был на редкость здоровым — для людей умственного труда, во всяком случае. Он с Халилой Курбановной и друзьями часто ходил в пешие туристские походы, имел значок “Турист СССР” — верно, Лиля?
Та кивком подтвердила.
— В последние дни он ни на что не жаловался?
— Нет. Последний профилактический осмотр я делал неделю назад… Эти осмотры я, как личный врач Александра Александровича, делал каждые два месяца, хотя это всегда было для него предметом шуток. Так вот: сердце, легкие, кишечник, желудок, нервы… словом, все было в отличном состоянии. Просто в превосходном! Вот поэтому я и…
— Да-да. Что вы установили при внешнем осмотре трупа?
— М-м… ничего, собственно, не установил. Такое впечатление, что у Александра Александровича во сне просто остановилось сердце.
— Так просто и остановилось? — недоверчиво переспросил Коломиец.
— Именно так просто, молодой человек, в этом-то и вся странность. Подобное бывает только от крайнего истощения, от угасания всех жизненных сил в глубокой старости да еще от переохлаждения. В данном случае ни один из указанных факторов не имел места. Поэтому я и взял на себя смелость вызвать…
Коломиец напряженно размышлял: да, это действительно странно — как странно и то, что покойник оказался сравнительно молодым человеком — сорока лет. Стась, когда ехал сюда, думал увидеть изможденного, седого старца, иссохшего в служении науке, в черной круглой шапочке, какие представлялись ему столь же неотъемлемыми от академиков, как серая фуражка с малиновым околышем от милиционеров. “Эх, надо было медэксперта сразу с собой брать, они бы со Штерном нашли общий язык. А что я могу ему возразить? Вызвать сейчас, что ли?… Э, нет! Отсутствие признаков — не улика. А здесь все так, не о чем даже протокол писать: все “не” и “не”… Надо закругляться”.
— Вы уверены, что все обстоит так, как вы говорите? — в упор спросил он Штерна.
Тот смешался.
— Н-ну… окончательное суждение в таких случаях возможно лишь после патанатомического исследования.
— Вот именно, пусть вскрытие, так сказать, и вскроет суть дела. Надеюсь, вы согласитесь участвовать в экспертизе?
Штерн сказал, что, конечно, сочтет своим долгом.
Если бы не было иностранных языков,
как бы ты отличил преподавателя от профессора?
