Дело, собственно, было закончено. Но Стась для очистки совести решил еще пройтись по соседям. Соседи — как справа, так и слева — ничего не слышали, не знали, только ахали, узнав о смерти Тураева, сожалели. Коломиец, возвращаясь к даче, соображал: “Что еще? Да, стоит забрать стаканы с опивками чая. Сдам на анализ — насчет отпечатков пальцев да нет ли следов отравы… Черт бы взял Мельника, нашел на ком отыграться, на безответном молодом специалисте. Вот мог бы со зла, под настроение раздуть дело об “убиении академика”, чтобы и прокуратуру, и угрозыск трясло!”
Сердито топоча, он поднялся по лестнице в кабинет Тураева. Старуха домработница возилась там, занавешивала окно темной тканью; увидев следователя, она что-то проворчала себе под нос. Загурский сидел в кресле у стола, перебирал листки бумаги с заметками. Стаканов на столе не было.
— А где стаканы? — спросил Стась у старухи.
— Какие еще стаканы? — неприветливо обернулась та.
— Да здесь стояли.
— Вымыла я их и убрала, чего им стоять?…
“Тьфу, напасть! А впрочем, ладно”.
— Э-э… — поднял взгляд на следователя Загурский, — простите, не осведомился о вашем имени-отчестве?
— Станислав Федорович.
— Станислав Федорович, могу я взять эти заметки? Все-таки последние записи Александра Александровича. Научное наследие его должно быть сохранено все до последнего листка… Да и, возможно, я сумею использовать эти мысли для завершения нашей последней работы. Хотя… — Загурский расстроенно вздохнул, — трудно теперь будет. "Не тот соавтор умер. Так могу?
— Одну минутку. — Коломиец взял эти четыре листка бумаги, на которые показывал Загурский, бегло просмотрел их; он чувствовал неловкость оттого, что, будучи уверен в своей бесполезности в этой истории, все-таки продолжает ломать комедию следствия, — и читал не очень внимательно. Да и почерк академика — резкий, небрежный — был труден для непривычного к нему человека. Все же Стась уяснил, что речь в заметках идет о пространстве-времени, координатах, траекториях и прочих теоретических вещах. Он протянул листки Загурскому. — Да, пожалуйста.
— Благодарю. — Тот сложил листки в красивую желтую папку из кожи и с монограммой в углу, завязал ее, встал. — И еще одна просьба, не сочтите за навязчивость, — моя машина ушла, так не подбросите ли вы меня в город?
— Конечно, о чем разговор!
Несколько минут спустя серая “Победа” помчалась обратно по булыжному полотну среди сосен, песка, дач и придорожных столбов со знаками ГАИ. Загурский и Стась расположились на заднем сиденье.
— Нет, напрасно это затеял Исаак Израилевич с вашим вызовом, — сказал Загурский, — я его как раз перед вашим приездом упрекнул. Только бедной Лиле — Халиле Курбановне — лишняя трепка нервов, а ей ведь и без того очень тяжело сейчас, Такой удар…
— Значит, вы не поддерживаете мнения Штерна? Но все-таки эти его доводы, что не бывает смерти ни с того ни с сего… имеют смысл.
— Э!.. — Евгений Петрович поморщился. — Что знает медицина о человеке вообще и о таких людях, как Тураев, в особенности? Человек индивидуален, талантливый — тем более. А медицинские оценки подразумевают некий стандарт, иначе не было бы и медицины как науки… И смерть человека есть, если хотите, завершение его индивидуальности. Что может сказать медицина о кончине Маяковского, Роберта Бернса, Есенина, Галуа? Что Маяковский выстрелил себе в висок, Есенин удавился, болезнь Бернса не могли определить врачи того времени, Галуа убили на вздорной дуэли?… Но ведь это только поверхность события. И пусть не удивляет вас, Станислав Федорович, что я равняю своего покойного шефа и товарища с такими людьми: речь идет о явлении такого же порядка в теоретической физике. Не я первый назвал Александра Александровича “Моцартом теорфизики”. — Он помолчал. — Вот Моцарт… тоже, кстати, непонятная смерть. “Кого боги любят — умирает молодым…”
— Ну а все-таки, — пытался досконально уяснить Стасик, — были же у Тураева враги, недоброжелатели, люди, заинтересованные в его смерти?
— Конечно, были и те, и другие, и третьи; у каждого значительного человека их хватает… Но, понимаете ли, в науке нашей все эти недоброжелательства могут выразиться интригой, подкопом, ну, самое большее, доносом в вышестоящие инстанции — но уж никак не смертоубийством.
— А если не в науке, в личной жизни?
