— Проблема времени… — Хвощ потрогал пальцами щеку, задумчиво посмотрел на него. — Если иметь в виду тот аспект, что придал ей Александр Александрович: сведение пространства-времени к четырехмерному геометрическому пространству… Вы именно эту их тему имеете в виду? (Стась кивнул.)…То только они двое и занимались. Первая стадия самого что ни на есть глубинного поиска, техническим исполнителям в ней делать нечего. Если говорить еще более точно, то занимался этим, вел тему сам Тураев. Мыслью никто за покойным Александром Александровичем угнаться не мог, это все мы сознаем и об этом ныне горюем… Вез академика Тураева-младшего наш институт превращается в заурядное академическое заведение, и, боюсь, ему грозит скорый закат, — он вздохнул. — Вот увидите, люди теперь начнут уходить.
— А если бы жив был Загурский, институту не грозил бы закат? — поинтересовался Стась; его покоробило, что Хвощ молчаливо оттесняет симпатичного ему Евгения Петровича на задний план.
Ученый секретарь поиграл бровями, дернул правым, затем левым углом рта — и ничего не сказал.
— Нет, а все-таки, — настаивал Коломиец. — Ведь, насколько я понимаю, они были равноправными соавторами, один без другого не обходился…
– “Насколько вы понимаете”, - со сдержанным ядом произнес Хвощ, — “равноправными соавторами”!.. Равноправными — да, но не равновозможными. Между тем не права, а именно возможности человека к творчеству определяют его реальную роль в науке и реальный вклад! — Степана Степановича прорвало. — Александр Александрович был талант, может, даже гений… хотя о таких уровнях интеллекта я судить не берусь. Ученые старших поколений, знавшие его студентом, называли его — знаете как? — одаренный лентяй. Он таким и был, он и сам говорил, что предпочитает выдумывать свои теории, а не изучать чужие, — пусть его учат… И учили! А Загурский… Что Загурский? Неспроста ведь в нашем институте — да и не только печатанный некролог, замолк на минуту, потом сказал спокойным голосом: — Оно, может быть, и неуместно сейчас так говорить — ну, да ведь вам нужны не заупокойные реляции, а знать все как есть.
“Все как есть. Вот и знаю теперь обойденного Загурским соперника. Ну и что? Загурский теснил Хвоща, да и не только его, видимо; обойденные недоброжедательствовали, интриговали… Но ведь не до убийства же, в самом-то деле! Нет, не то”.
— А за границей занимаются этой проблемой? — сменил Стась направление беседы. — Где, кто именно?
— Конечно. Но “где, кто именно” — это даже трудно определить. Понимаете ли, вопрос: что есть время, какой объективный смысл имеет наше существование во времени, — он вечен, как… как само время. Был такой Августин, раннехристианский философ, канонизированный потом в святые… (“Как меняется человек!” — поразился в душе Коломиец. Придя сюда, он застал затурканного администратора, потом наблюдал брызжущего желчью на покойного околонаучного делягу, а сейчас — сейчас перед ним сидел спокойный, мыслящий и уверенный в своих знаниях ученый.) Так он писал: «Пока меня не спрашивают о времени, я знаю, что это такое. Но когда мне надо объяснить, то я не знаю, что такое время!» И, знаете, за тысячу с лишком лет с той поры, как это было сказано, дело не продвинулось: чувствами понимаем, словами выразить не можем. А для науки надо словами, логикой, уравнениями. И… в общем, сейчас проблемой времени занимаются — так или иначе — все теоретики, включая сюда и философов, и даже теологов. Есть много направлений: одни ищут кванты времени, другие пытаются объяснить его свойства через энтропию и ее возрастание, третьи усматривают во времени вселенскую особого вида. Направление, по которому пошел Александр Александрович: объяснить свойства времени через свойства пространства, — оригинальное и, по-моему, наиболее перспективное. От него уже близко было бы и до общей теории материи.
— Степан Степанович, а вы сами знакомы с проблемой, которую разрабатывали Тураев и Загурский?
— Да… постольку, поскольку они не делали из нее тайны, выступали с предварительными сообщениями на ученом совете.
— Буду говорить откровенно, меня к вам привели вот эти заметки Загурского и Тураева… — Коломиец раскрыл портфель, выложил листки. — Я, понятно, не утверждаю, что эти бумаги причастны, скорее всего дело объясняется естественными причинами, но… во всяком случае, это единственная информационно-вещественная, что ли, ниточка между двумя событиями — кончинами… странными и в то же время похожими… — Стась и сам чувствовал, что говорит ужасно путано и неубедительно; закончил он совсем беспомощно: — Понимаете, я просто не имею права не расследовать… эту связь.
— Какую связь, в чем она? — Хвощ слушал невнимательно, просматривая листки.
— Не знаю, может, я и ошибаюсь, домысливаю… Здесь у меня, как у того же Августина… Вот и выскажите свое мнение о содержании этих заметок. Надо же как-то закруглиться нам с этим делом… (“И зачем только мы в него влезли?” — чуть не добавил Стась.)
