— Вот, пан Стась даже дважды, так, значит… и ничего. Как видите, оба живы-здоровы, даже не пошатнулись в рассудке. А все почему? Мы не специалисты, восприятие не то, так, значит! Вот, скажем, я читал — что чувствовал? Ну, интересно, как это академики теорию создают… я думал, сразу пишут формулы, уравнения — так, значит? — а у него одни фразы. Интересные мысли. А насколько они верны, насколько нет и что там к чему — в это мне проникнуть трудно, да, вообще говоря, не очень-то нужно. А когда читает это соответствующий специалист, то он… ну, вживается в образ мышления писавшего, что ли? Не знаю… — Матвей Аполлонович обвел глазами, собравшихся. — Видите, какой заколдованный круг получается? Чтобы понять, почему и как эти записи Тураева послужили причиной смерти его коллег, надо дать их на заключение специалистам, ученым, исследующим пространств-время… так, значит, это самое! А дать им эти бумаги — значит, подвергнуть их — как это особенно четко показал случай с Хвощом — смертельной опасности. А оставить это дело без расследования мы не имеем права: серия смертей со столь странной взаимосвязью требует как объяснения, так и принятия мер пресечения. У меня все. Кто имеет конструктивные предложения, прошу.
Сотрудники молчали — молчали с явным намерением отсидеться и разойтись, вернуться к своим делам. Это были опытные, сведущие работники — и они понимали, что случилось редкое по своей исключительной безнадежности дело. Здесь надо ждать, пока что-то еще вскроется, а если не вскроется, то ждать, пока вся эта история забудется и уйдет в архив… Говори, не говори, устраивай или не устраивай для порядка совещания — это ничего не даст.
Бакань дочитал листки, молвил:
— Да, действительно… — Положил их на стол. Старик Канцеляров, старавшийся всегда выручить начальство из неловкого положения и к тому же уважавший науку, взял один листик, повертел в руках, посмотрел даже на свет, потом вопросительно взглянул на Мельника:
— Может… на спектральный анализ их отдать, а?
— Та-ак, один высказался… — грустно комментировал тот. — Кто следующий?
— Может, там шифровка какая-то? — столь же наобум брякнул Шандыба.
— Именно что шифровка, — подхватил Мельник. — Только не в тривиальном детективном смысле — так, значит! — а в ином: идеи, доступные людям, в этом вопросе компетентным, и недоступные людям, в этом вопросе некомпетентным, и недоступные или, скажем иначе, безразличные для иных. Вот эти идеи и воздействовали на потерпевших, а возможно, и на автора их как… — Матвей Аполлонович в затруднении повертел пальцами. — Действительно — как?…
— Как психический яд, — сказал вдруг Стась.
— Возможно. Это уже нечто — так, значит! — Мельник одобрительно кивнул Коломийцу, потом устремил свой пронизывающий взгляд в дальний угол комнаты, где поодаль от всех сидел худощавый мужчина с надменно-нервным лицом — судпсихиатр Никонов. — А почему молчит наш выдающийся специалист по судебной психиатрии? Кирилл Романович, это ведь по вашей части — так, значит! Существуют психические яды?
Теперь все смотрели на Никонова. Тот опустил глаза, поднял брови.
— И да, и нет, — сказал он. — Как образное понятие — да, но скорее в беллетристике, чем в психиатрии. Например, средства массовой информации, рекламу, комиксы и тому подобное называют иногда “психическими ядами”, оболванивающими сознание широких масс. Но ведь от них еще никто не умирал. Реальные же яды, от которых у человека может произойти расстройство психики, — они медикаментозны, а не информационны.
— Понятно, — сказал Мельник. — Ну а какое же ваше мнение по существу данного дела? Уж вам-то здесь грех отмалчиваться, Кирилл Романович, так, значит! Я на вас сильно рассчитываю…
Никонов, не поднимая глаз, чтобы не видеть немилых его сердцу сотрудников отдела, потянулся через стол, придвинул к себе папки с личными делами Тураева, Загурского и Хвоща, раскрыл, стал изучать и сравнивать фотографии.
Воцарилась тишина.
— Ага! Вот у этого есть, — пробормотал судпсихиатр. — И у этого, хотя не столь ярко выражена…
— Что — есть? — Мельник нетерпеливо подался к нему.
— Складки Верагута. На обоих, между прочим, глазах.
— Где, где? — оживились сотрудники, сгрудились, рассматривая фотографии.
Действительно, верхние веки и у Тураева, и у Загурского имели характерные для людей с эмоциональной, психически восприимчивой, ранимой натурой скос вниз и к вискам.
— Да, верно. Смотри-ка, а мыто и не заметили, — сказал Шандыба.
— А вот у Хвоща нет, — сказал Стась.
— Так ведь Хвощ умер от инсульта, а они — нет, — сказал Бакань.
— А на паспортной вроде и у Хвоща есть, — сказал Канцеляров. — Или это ячмень, а, Кирилл Романович? Я не разберу.
— Постойте, постойте, — сказал Мельник. — Ну складки Верагута, и что?
— Штрих, — сказал Никонов. — Натуры.
