Ей дороги были эти последние минуты прощания с любимым, но пора было уходить: статная женщина снова окликнула его: «Ганг!» И он пошел к ней.
Инда вскрикнула от нестерпимой боли в сердце и, проваливаясь в темноту, в которой медленно плавали какие-то крошечные серебряные точки, унесла с собой последний взгляд Летописца, в зрачках глаз которого отразилось ее, Индино, лицо…
Она не знала, сколько пробыла в забытьи, но первое, что сделала, придя в себя, — с силой наступила ногой в кованом сапожке на туманную гладь зеркала, раскрывшего ей горькую правду, и то, слабо хрустнув, раскололось.
Она не стала подходить к своему бронзовому зеркальцу, не стала трогать свое лицо, ища морщины. Она молча села у догорающего костра, в бездумье глядя в проем хижины на холодные звезды этой чужой земли, и так просидела до рассвета.
— Что ты натворила, внучка! — услышала она испуганный голос бабушки. — Ты разбила Наследство! В наказание за это ты стала обыкновенной смертной женщиной, и тебе не дожить до нашего прихода к окоему!
— Обыкновенной? — очнувшись, переспросила Инда. — Значит, я не стала бессмертной старухой, как ты?
— Старухой ты сталешь, но в свое время, как становятся все обыкновенные женщины. Но твой век будет так короток!
— Но мне и не нужно ничего другого! — дивясь непониманию бабки, молвила Инда.
Теперь она резво подбежала к бронзовому зеркальцу, и оттуда блеснуло белоснежным пятном ее молодое зеленоглазое лицо.
— Ты ничего не понимаешь, бабуля, хотя и прожила сто лет! Пусть я проживу вполовину меньше, зато я знаю, что такое Любовь и Обман, зато я увидела любимого тогда, когда не могла больше терпеть разлуки, и попрощалась с ним. А впереди еще очень большая жизнь. Разве этого мало?
— Глупая, — качая головой, тихо проговорила старая бабка, — зато ты больше уже не ведунья.
— Зато я просто женщина и воин!
В селенье раздались призывные звуки боевой трубы: то воины собирались в поход мести. Инда, с этого дня не ведунья, теперь могла идти вместе с ними.
Опоясавшись мечом, закинув за спину колчан со стрелами, не забыв прихватить и ларец с целебными снадобьями от ран, выбежала она из хижины и, свистнув своего саврасого веселого конька, поскакала туда, где звенела походная труба. Может быть, Летописец уже там или примкнет к рати по дороге. Какое ей теперь до него дело? Она попрощалась с ним, а в походах нет места ни для любви, ни для личных обид.
…Потом, после похода мести, их ждало большое переселение с берегов Ениса через высокие снежные горы в теплую страну, где вспять друг от друга текут две большие реки — каждая к своему морю, и им пока нет названия…
Когда первый еще морозный луч света заглянул в камеру, Кибальчич спал.
Луч обежал помещение, уколол в глаз прильнувшего к «волчку» надзирателя и лег полосой на пол.
Тогда Кибальчич проснулся. Он вообще не мог сказать, спал ли эту ночь. Ночь была последняя в его жизни, а может, от этого и странная.
Да-да, сначала пришел священник. Он стал с ним спорить о загробной жизни, пытался что-то говорить о множественности миров, а глупый старик смотрел на него удивленно.
Потом… Да, потом было… Потом была дремота, надзиратель, прокурор, а он хотел спать, в последний раз выспаться, а потом…
А потом…
Он проснулся от присутствия в камере человека. Сначала пахнуло чем-то горьким, похожим на керосин, а потом он почувствовал, что не один.
У стены стоял человек в коротком, необычном для взгляда пиджаке. Он удивленно озирался.
Кибальчич мгновенно сел на кровати. Об этом он слышал от товарищей — в последнюю ночь заключенных пытают…
— Что вам угодно? — хватаясь за прикованный к полу табурет, спросил он.
— Извините, — растерянно произнес незнакомец. — А вы… Вы кто? Вы не из нашей группы!
— Перестаньте, — поморщился Николай Иванович, — эти штучки не пройдут…
— Извините, — смутился незнакомец, — так вы не из архива? Впрочем, что я говорю… А, вы, наверное, с киностудии?…
Он посмотрел на огромные квадратные часы, застегнутые ка залястье, и покачал головой.
— Извините, я первый раз… Какая киностудия! Перенос произошел нормально. А сейчас, по всей видимости, два часа тринадцать минут 2 апреля 1881 года.
— Нет, — съязвил Кибальчич, — третьего апреля.
— Ага, — сказал незнакомец, — понятно: потери при переносе.
— Что вам угодно? — еще раз спросил Кибальчич. — Больше того, что я сказал на следствии и суде, говорить не намерен.
— Простите, — подошел поближе незнакомец, — нельзя ли узнать, кто вы?
— Приговоренный к смертной казни Николай Иванов Кибальчич…
— Кибальчич! — обрадованно вскрикнул незнакомец. — Да вы-то нам и нужны!
Дверь неожиданно отворилась. Незнакомец щелкнул какой-то штукой и исчез.
Смотритель и надзиратель вошли, убрали посуду со стола и посоветовали спать.
Когда они вышли, незнакомец появился вновь. Кибальчич потер глаза, потом набрал воды из умывальника и вымыл лицо.
Незнакомец сидел на его кровати.
— Ничего не понимаю…
— Я могу объяснить, — с готовностью предложил незнакомец.
— Погодите, как же они вас не увидели? Вы что, невидимой шапкой владеете?
