В Кибальчиче заговорил ученый, чего он уже давно от себя не ожидал. С тех пор, как передал через адвоката Герарда на рассмотрение ученых проект своего летательного аппарата.
— Я все объясню. Но сначала скажите: вы написали проект?
— Летательного аппарата, да?
— Его самого. Где он?
— Передал господину Герарду для передачи через господина министра комиссии ученых.
Незнакомец полез в пиджак и вытащил несколько фотографий.
— Он?
С первого взгляда Кибальчич узнал свой почерк, свои чертежи. Потом отшатнулся, затем впился глазами в фотографии.
В верхнем левом углу на каждой фотокопии его чертежей и описания стоял штампик.
— «Из фондов бывшего Департамента полиции», — прочитал он, и голос его внезапно охрип. — Что это значит?
— А то это и значит, — грустно сказал незнакомец, — что никаким ученым ваши чертежи не были переданы и узнали о них только в 1917 году, после революции…
— Позвольте, позвольте, какая революция? — Голова у Николая Ивановича несколько закружилась. — В 1917-м? Это через тридцать шесть лет?
— Успокойтесь, — усадил его рядом незнакомец, — я вам все расскажу.
«Самое страшное для него потрясение не в том, что «Народная соля» шла неправильным путем. Это он понимал. Не было тогда просто другой активной склы для борьбы с царизмом. И это он понимает. Страшное для него, что его чертежи столько лет провалялись в архивах».
«Почему я так верил, что проект дойдет до ученых? Кто я для них? Цареубийца. Впрочем, при чем здесь это! Ученые рассмотрели бы проект, если бы он к ним дошел. Но эти мерзавцы побоялись. Правильно, вот в чем дело. Еще бы — цареубийца и предлагает проект воздушного корабля».
«Поймет ли он, что его идеи устарели? Правда, Циолковский позднее разработал теорию ракеты, но придумал-то Кибальчич раньше.
«Но я все-таки молодец. После пяти лет подполья не забыть основы механики, физики, химии и придумать мой аппарат. Спасибо за комплимент. Э, химию-то я забыл… У этого, из Калуги, как его фамилия, ну да неважно, спрошу, ракета летит на жидком горючем, а у меня на твердом. У меня пироксилин или. сжатый порох. Или смесь. Месяц поэкспериментировать, и сам бы додумался до жидкого топлива. Не будет. И не будем! Скажи спасибо, что тебе единственному из современников удалось поговорить с будущим».
«Проект был разработан им в тюрьме. А мы искали дополнение к проекту. А он его не писал. Это дополнение у него в голове. А как мы его искали! Это в воспоминаниях Герарда, адвоката, есть фраза: «Передал проект и дополнение к проекту». А мы думали, что он его действительно написал. Погорит теперь федотовская статья».
«Дополнение к проекту я задумывал и даже сказал Герарду, что написал его. Но я не писал. Я думал над ним. Это должно было быть философское обоснование необходимости полетов за атмосферу. Я еще вынашивал в тот день идею скафандра типа водолазного… Но так и не додумался до ее переноса на бумагу — Желябов говорил на процессе, и мне было не до космоса».
«Что ему говорить, что рассказывать? — время на исходе. У нас час, мощностей не хватит на большее. Теперь главное, зачем лично я согласился на этот временной перехода увезти его к нам. Его же убьют завтра! Если он согласится, то остатка мощностей хватит на нас обоих».
«Интересно, на других планетах тоже борьба? Или они давным-давно прошли стадии свержения самодержавия, установления демократической республики и у них прекрасная жизнь? По всей вероятности, так. Земля — сравнительно молодая планета. Посмотреть на тех, кто еще борется. Неужели и они ошибаются: кидают бомбы, организуют заговоры, вместо — того чтобы… Вместо чего? Ты слишком мало занимался теорией, ты весь провонял динамитом, ты просто нутром чуял, что путь неправилен. Ыо не было другого пути! Или смириться с существующим, или бороться. Как подсказывало время».
«Избыток информации, обрушившийся на него, поможет встретить завтрашний день спокойно. А другие? Другие тоже спокойны. Так говорит История. Эх, Федотов, что же ты не поехал в этот год сам и сам не уговоришь его?! Попробую еще раз».
«Мощности у тебя мало. Пусть побольше израсходуется, чтобы уже не было соблазна. Да и что такое соблазн? Отсрочка. Нет. Никаких отсрочек. Никаких побегов. И мысли эти выбрось. Что ты там будешь делать? Ты будешь музейным экспонатом».
«А ведь он был бы нам нужен в будущем. Своей непримиримостью, своим ясным умом. Он бы перескочил через эпоху, и я даже боюсь представить, кем бы он мог стать».
«Каждый человек — сын своего времени. Мое время — мое. Простите. Я не боюсь будушего. Я смог бы в нем, если бы рядом не было товарищей, а завтра, нет, сегодня не было бы третье апреля».
Грохот барабанов бился в ушах, заполнял всю голову. Михайлов пытался что-то кричать. Бесполезно. Никто ничего не услышит.
Их везли не быстро, но и не медленно, чтобы они не успевали хорошо запомнить лица, лица вольных людей, смотрящих, как их ведут на казнь. Точнее, пока еще везут, но это все равно.
Орали какие-то команды.
Интересно, сколько народу на улицах? Не шпиков и лавочников, не «золотой молодежи» и купцов, а простого народа?
