Ну а кто еще это мог быть? Кто еще может бегать по ночам по пустующей квартире, гулко топоча при этом, разбрасывать по полу мамины бигуди, таскать книги с полок и жить в шифоньере? Да и выглядел он соответственно — эдакая меховая игрушка с копной сена на голове, не позволяющей понять, где у него лицо, а где нет. Сейчас я даже не мог с уверенностью сказать, передом он ко мне стоит или задом, прошу прощения за некоторую грубость формулировки. Копна и копна — с какой стороны ни глянь. А под копной — красная рубашка с широкими рукавами без манжет, скрывающими ладони, и полами до пола, скрывающими ступни, — как не присматривайся, а все равно не понять, где у него перед, а где… Впрочем, об этом я уже говорил.
— А где ты был? — спросил я.
— Там, — кивнул он, как я и ожидал, в сторону шифоньера в углу гостиной, справа от двери на балкон.
Я знал, что он приходит оттуда. Когда я сказал об этом маме, желая преподнести как шутку, она сначала тоже восприняла это как шутку и попробовала шутку поддержать — рассказала о бигудях, разбросанных неизвестно кем, о пропадающих вещах, которые потом обнаруживаются в самых неожиданных местах… Она была уверена, что это шутка. Но когда я попробовал говорить об этом серьезно, она чуть не устроила скандал на ту тему, что «здоровый уже лоб, двадцать три года, а ему все домовые мерещатся! На улице чаще надо бывать!». Мерещатся! Скажете тоже, мама…
Не подумайте, что я живу как затворник — выхожу я на улицу, и друзья у меня есть, хоть и не много, и девушки знакомые — все как у всех. Только у меня есть еще и домовой — но как объяснить это матери? В общем, я тогда сказал ей, что это шутка, и больше об этом не упоминал.
— «Тысячу и одну ночь» когда вернешь? — спросил я, пытаясь все-таки понять, с какой же стороны у него лицо.
— А вот не отдам! — заявил он и, как бы насмехаясь над моими попытками, повернулся ко мне… Другой стороной. Сторона эта была в точности такой же, как и та, которой он был обращен ко мне перед этим'. Перед этим… Черт его знает, где у него, прости господи, перед!
— Это еще почему? — тоном возмущенного библиотекаря спросил я.
— Издание паршивое, но редкое, — заявил он. — Такие сейчас фиг найдешь. А ты у меня не один, между прочим, другие тоже читать любят.
— Так, значит, ты не только для себя их берешь? — догадался я.
— Конечно. За Пастернака очень меня благодарили. Жалко даже было обратно забирать.
— Благодарили? — изумился я. — Так ты еще кому-то показывался?
— Да нет… — смешался он. — Не показывался. Но благодарность она и есть благодарность — я ее чувствую.
С Пастернаком была удивительная история. Точнее, именно после нее у меня исчезли последние сомнения насчет его существования. Не Пастернака — в его-то существовании я не сомневался, — а домового. До этого у меня бесследно пропали «Тысяча и одна ночь», книжка о Шерлоке Холмсе, еще парочка, но мать убеждала меня (да и себя тоже), что книги мог свистнуть кто-нибудь из знакомых, бывавших в нашем доме. Версия сама по себе неприятная, но не могла же мама согласиться с тем, что книги таскает домовой? Уж пусть лучше будут знакомые.
С Пастернаком было по-другому. Я нарочно нашел его и, собираясь перечитать, поставил на полку в первом ряду — в гостиной книги на полках стоят в два, а то и в три ряда. Поставил, значит, а на следующий день Пастернак пропал. И никаких гостей у нас не было. Я, правда, перерыл на всякий случай все полки по два раза и спросил у матери, не отдавала ли она кому книги, но это, как вы уже догадались, не принесло никаких результатов. Хотя отсутствие результатов тоже результат, как говорится…
А ровно через две недели Пастернак стоял на прежнем месте — на том самом, куда я его поставил. И в нем была пара чужих закладок — у нас дома закладки никто не делает.
А еще через неделю я нашел на полке «Избранное» Н.С. Гумилева — книгу, которой у нас дома, к сожалению, никогда не было. Такую точно я два года назад брал и читал в библиотеке, но это было в другом городе, где я учился. А дома у нас такой не было. До позавчерашнего дня. Я прочитал ее за несколько часов, положил на стол…
А сегодня пришел домовой и впервые со мной заговорил.
— А куда ты попадаешь, когда уходишь туда? — спросил я, кивая в сторону шифоньера.
— В свет, — ответил он.
— А что там?
— Просто свет. Ученье. Знание. День. Хорошо там.
— А здесь?
— А здесь плохо, — ответил он, чем очень меня удивил. — Здесь все плохо, — продолжал он, — и я здесь плохой.
— И я? — спросил я.
— А как ты сам думаешь?
Я хотел ответить в том смысле, что думаю я головой, но решил не блистать своим остроумием — неизвестно, как он к этому отнесется. Тем более что вопрос был серьезный. Если честно, я сам не смог бы ответить на него.
— Но ведь не все же здесь плохо! — сказал я.
— Все, — сказал он. — Потому что здесь есть тьма. А там нет.
— Это почему?
— Вся тьма здесь. Все темное остается здесь.
