— Хотелось бы, — вздохнула она, приобнимая меня за плечи, — я приеду к тебе сегодня вечером или завтра утром, хотелось бы поподробнее расспросить, можно?
— Конечно, дорогая.
— Мы все приедем. — Попивая горячий сладкий напиток, Граб смотрел на меня, улыбаясь уголками губ. — Ты все еще живешь в районе «Москва»?
— Да, пока не собираюсь уезжать оттуда.
— Ох, ну там же один транспорт, сплошные дороги, — покачала головой Адриатика, — как там можно жить? Переехала бы лучше…
— Адри, прости, но у меня мало времени. — Я перебросила тонкий ремешок сумки через плечо. — Приезжайте и обо всем поговорим.
Махнув рукой на прощание, я пошла наугад по Монмартру и свернула в первую попавшуюся узенькую улочку старого города. Пока еще ни один турист не попался мне на глаза, и казалось, что я единственный посетитель музея сегодня. Сквозь высокий, едва заметный купол било солнце, а воздух был приятно прохладным — в Париже отличная вентиляция. Когда Париж был просто городом, его площадь простиралась гораздо дальше нынешней, музейной — я видела древние карты, — а теперь неторопливым шагом его можно было исходить вдоль и поперек часов за пять — семь.
Я бродила по узким улочкам, рассматривая старинные дома: одни темные, почти черные, закрытые для туристов, слепо смотрели глухими непрозрачными окнами, другие дома — светло-коричневых, желтых и даже белых цветов — выглядели жилыми, к ним в окна можно было заглянуть и увидеть интерьер комнат с мебелью и утварью.
Внезапно сердце взволнованно екнуло. Я остановилась.
— Что? Где? Тебе тут что-то знакомо? Дорого?
Я скользила взглядом по улочке, на которую только что вышла. Когда глаза остановились на трехэтажном каменном доме, сердце затрепетало. Я подошла к дому и поискала какую-нибудь табличку. Надпись уличного указателя гласила: «rue Gabrielle», ниже — интересные исторические факты, которые в данный момент меня совсем не интересовали. Я слушала сердце. Оно хотело попасть внутрь, но дом был закрыт для посещения.
— Как же мы войдем? — Я подошла ближе, разглядывая высокие запертые двери, декоративные решетки на широких окнах первого этажа, узких второго и маленьких третьего под необычной треугольной крышей. — Это запрещено, да и небезопасно…
Но я знала, что все равно пойду куда угодно, лишь бы побольше узнать о новом сердце, вдруг его разочарует моя неуверенность и трусость и оно надолго замолчит? Я приложила ладонь к груди и прошептала:
— Если ты знаешь, как туда попасть, покажи.
Сердце всколыхнулось радостью и повело меня. Мы обогнули дом, прошлись вдоль южной стены, опять свернули за угол, и я увидела, что задняя стена здания как-то странно обрезана, словно когда-то здесь впритык стоял еще один дом. Не знаю, так ли это, но теперь тут был разбит сквер. Я разглядывала искусственные деревья, скамеечки, тщательно разложенные по дорожкам листья, а сердце просило обратить внимание на дом. Я принялась разглядывать почерневшую от столетий каменную кладку. Граб рассказывал, что все памятники архитектуры городов-музеев, даже подводной Венеции, обработаны специальным составом, если бы не он — все давно бы разрушилось. Снимать состав нельзя было ни в коем случае, поэтому вычистить здания и увидеть их первоначальный цвет уже не представлялось никакой возможности.
Ведомая сердцем, я шла, рассматривая странно обрезанную стену, и, если бы не нетерпеливый сердечный толчок, ни за что бы не заметила черную, в цвет кладки, дверь. «Открывай же! Открывай! — торопило сердце. — Ну не бойся! Толкни ее!» Я протянула руку, но никак не могла заставить себя совершить запретного — коснуться двери и войти в этот дом. Но сердце и теперь победило. На ощупь гладкая черная поверхность показалась жирной. Дверь подалась внутрь и бесшумно приоткрылась. В лицо ударил тяжелый кисловатый дух, в горле моментально запершило, и я подумала о составе, покрывающем дом снаружи и изнутри… да так же и отравиться можно! Дом никак не проветривается, все окна-двери закрыты герметично… теперь уже кроме одной. Стоя на пороге, я всматривалась в непроглядный затхлый сумрак, глаза постепенно привыкали, стали различимы ступени уходящей вверх лестницы. Сердце билось взволнованно, но тихо, оно не хотело нас выдавать, ведь теперь мы были соучастниками.
