Затаив дыхание, я шагнула внутрь, не сводя глаз с нижней ступени, запоминая ее расположение на случай, если дверь за мной захлопнется и я останусь в кромешной темноте. Но дверь осталась приоткрытой, и тонкой, четкой линейки света вполне хватило на то, чтобы преодолеть шесть высоких ступенек и оказаться на первом пролете. Дальше лестница исчезала в густой тьме. А сердце требовало, чтобы я шла дальше. Из сумочки я достала помадный тюбик, в крышечке которого имелся яркий светлячок, благодаря ему губы можно было накрасить даже в темноте. Вспыхнувший тоненький лучик чиркнул по ступеням. Поднявшись на второй этаж, я очутилась перед дверью, и сердце подсказало: «Открывай…» Я вошла в просторную пустую комнату с высокими потолками и узкими окнами. Черными стекла были только снаружи, изнутри они оказались прозрачными, и длинные прямоугольники солнечного света лежали на полу. Сердце билось спокойно и как-то задумчиво, в его ритме ощущалась какая-то светлая, легкая грусть. Я огляделась. В дверных проемах виднелись пустые комнаты. Надо же, я была уверена, что повсюду тут будет полным-полно пыли, но было чисто и… скользко. Да еще этот запах… от него першило в горле и шла кругом голова.
— Ну и что мы тут ищем? — спросила я у сердца и подошла к окну.
Удивительное ощущение — смотреть из окошка дома, которому столько тысяч лет… Я с любопытством разглядывала улицу, дома напротив с этого необычного ракурса. Надо же, когда все районы были отдельными городами и у них были какие-то страны… Я смотрела на пустынную улочку, на дома со слепыми окнами… Эти окна похожи на широко распахнутые остекленевшие глаза, будто дома что-то увидели такое, отчего их глаза разом застыли, ослепнув на века… Интересно, что за люди здесь жили? Чего хотели, кого боялись, о чем мечтали? Как они общались между собой, как понимали друг друга, не меняясь сердцами? Что они могли знать друг о друге, не имея возможности ощутить в своей груди биение чужого сердца? Чем же они занимались всю свою молодость? Вдруг сердце забилось, заволновалось, требуя внимания, а мне совсем уж тяжко дышалось. Осмотрев оконную раму, я поняла, как поднимается стекло. Глубоко, с наслаждением вдохнула прохладный воздух, в голове сразу же посветлело.
— Скажи мне, сердце мое, что мы тут делаем?
Оно не обиделось на то, что я назвала его «своим», а лишь часто билось, меняя ритм, будто силилось мне что-то сказать на своем сердечном языке. Порыв ветра шевельнул бумажный уголок меж оконных рам, и я заметила сложенный листочек в неровной щели. Вытащив его, развернула и прочла:
«Привет, хоть и не знаю, кто ты. Я понимаю, что это против всех законов, но все же рискнул написать тебе это письмо, потому что знаю — мое сердце приведет тебя сюда. И если привело, значит, ты человек, могущий слушать чужое сердце, я хотел бы с тобой познакомиться, но я скоро умру, и у меня заберут сердце, чтобы отдать его тебе. К сожалению, я смертельно болен, но сердце мое здорово, оно выживет, не пропадет, сердца — они никогда не пропадают. У меня хорошее молодое сердце, у тебя не будет с ним хлопот. Да, кстати, оно еще ни разу не любило, просто не успело. Может, оно полюбит сначала тебя, а потом вы вместе полюбите кого-то? Жаль, что я тебя не знаю… то есть сердце-то все равно тебя узнает, а я… прости за неразборчивый почерк и путаные мысли. Ну, что я могу сказать о себе и своем сердце? Нам 20, мы любим… нет, любили путешествовать и оставили тебе записки во всех пяти городах-музеях, чтобы уж точно встретиться с тобой. В этих письмецах я рассказал о нас, всегда по-разному. Если ты захочешь, мое сердце будет тебе гидом по нашему с ним миру, оно все тебе покажет и расскажет. Что мне сказать тебе сейчас, в моем первом письме? У меня есть мама и два старших брата, мы живем в небогатом, но очень красивом районе «Лондон», может быть, ты знаешь общежитие «Вест-аббат»? Если ты, конечно, захочешь и найдешь время навестить мою семью, ниже я напишу подробный адрес. Просто скажи им, что у тебя мое сердце. Я был бы благодарен тебе за это. Ну, что еще? Наверное, пока все. Не грусти и не скучай.
Май Грааске».
Девушка была такой очаровательно глупенькой, что ей, наверное, даже не снились сны.
— Вы не боитесь? — спросила она. Не дожидаясь ответа, продолжила: — А я так ужасно боюсь! Этот ужасный экзекутор…
— Экзекьютор, — поправил я.
Милый лобик сморщился, будто пытаясь компенсировать недостающие внутри извилины.
— Он же экзекуцию проводит? Экзекутор?
— Эк-зе-кью-тор, — повторил я, разглядывая картины на стенах. Вроде бы обычные классические полотна, но с вариациями. Такие картины вошли в моду год назад и до сих пор не приелись публике. Чего там только не было — и «Последний день Помпеи», где на фоне рушащихся зданий шла веселая оргия, и скабрезные «Охотники на привале», и совершенно непристойная смесь «Утра в сосновом бору» и «Аленушки». — Эк-зе-кью-тор. Исполнитель. Он выносит приговор. По сути, он даже его не исполняет, но слово прижилось…
