Они бросились к свечке. Оледеневшие мышцы противились движению. Неуклюже подбежали, упали локтями на стол, накрыли огонек ладонями. Сперва Обри и Фитцдеральд, потом подоспел шрам. Пламя укусило пальцы, но это ерунда. Вот что страшно: воронка смерча окружала их руки, хлестала по коже, морозила суставы, рвалась между пальцев, силясь добраться до свечки.
— Если погаснет, нам конец, — прошептал Обри.
Иней покрыл уже весь зал. Стояла такая стужа, какой не видывали даже январские ночи. Одежда на кайрах ломалась и хрустела, волосы поседели от снега. Единственное тепло излучала свеча. Маленький огонек давал кайрам силы сопротивляться морозу.
— Г-герцог Одар, — выдавил Шрам, — п-простите, что я сидел в к-кресле. Но у нас в-ваш череп, вы д-должны подчиняться…
— Эт-то не его ч-череп, — простучал зубами Обри.
И тогда — впервые — они услышали голос призрака.
Со звоном лопнули бутылки вина, оставленные слугами. Красная жидкость стала быстро замерзать, и в треске возникающего льда проступили слова:
— Вы не должны были знать. Никто не должен.
Воронка вьюги плотнее обхватила ладони. Кожа побелела, кайры уже не ощущали рук. Еще пара вдохов — и мороз доберется до свечки.
— Милорд, мы к-к-клянемся беречь т-т-тайну. Ник-кто не узнает…
Бах — разлетелась еще одна бутылка. Вино замерзло за миг, только два слова успели прозвучать за треском:
— Вы знаете.
— М-милорд, слово к-кайров! Мы иксы отб-борной роты, служим в-в-вашему роду!
Стало еще холоднее. Судорога свела руку Обри, пальцы растопырились, вьюга рванулась к огоньку.
— Книга! — крикнул Фитцджеральд.
Они увидели: во всем зале лишь один предмет не покрылся инеем — фолиант в черной обложке.
— Она м-может г-гореть! Жгите!
Обри не сумел дотянуться, руки не слушались его. Шрам прикрыл свечу левой рукой, а правой потянулся к тому, схватил, сунул страницу в огонь. В тот же миг вьюга ударила по свече и затушила, лишь кончик фитилька еще теплился алым. Рука дрожала слишком сильно, книга ходила ходуном. Шрам схватил переплет зубами, а рукою приложил угол страницы к фитилю.
Обри и Фитцджеральд уронили ладони. Воздух замерзал в легких. Едва держась на ногах, иксы смотрели на свечу. Фитилек продолжал тлеть, источая последние крупицы тепла. А страница не занималась.
Дух Одара Спесивого принимал решение.
И вдруг бумага шевельнулась — и вспыхнула. Огонь побежал по странице, весело треща, и трое кайров услышали разом:
— Читайте.
Как же прочесть, если книга сгорает?! Но они присмотрелись и увидели чудо: горела не бумага, горел воздух в дюйме над страницей! А книга оставалась нетронутой, и воля призрака была теперь кристально ясна: он хочет, чтобы кайры узнали все.
Перевернув страницу, Обри стал читать, и голос сразу окреп, избавился от дрожи.
Однажды, уже в не столь давние годы, в замок принесли девочку. По глупости своей она провалилась под лед. Ее вытащили, но не смогли спасти. Когда лихорадка остановила сердце, душа девочки выползла из тела и сказала жалобно:
— Я только хотела, чтобы он меня увидел…
— Тебя вижу я, — проскрипел старый лорд.
Он состоял из костей, обглоданных собаками и свиньями. Девочка в ужасе завизжала, кинулась бежать… Но воля лорда, закаленная веками мучений, поймала ее дух, словно мелкого жучка, и поставила перед собой.
— Ульяна тебя не взяла на Звезду. Что-то держит тебя здесь. Кое-что держит и меня. Ты поможешь мне, я помогу тебе.
— К-к-как?.. — проблеяла пигалица.
— Где-то в Степях есть чаша, сделанная из моего черепа. Ты ее найдешь. Затем найдешь человека, который сокрушит степняков и вернет мою голову в родовой склеп. А потом я помогу тебе, и вместе уйдем на Звезду.
— Я… я… я не смогу, я всего лишь…
— Мелкая дура. Но я сделаю из тебя свою руку. Как зовут?
— Даллия Рейвен…
Двенадцать лет она служила мертвому лорду. Он был великим человеком: властным, жестоким, умным, упрямым. Даллия была куском мягкой глины. Ей было некуда деться из-под пресса, и стальной характер лорда зеркально отпечатался в ней. Его свирепость стала ее тонкою иронией, его упрямство стало ее гибкостью, его холодный воинский ум стал ее ловким умом любовницы и шпионки. Она познала все виды мастерства, известные ему, овладела тактикой и стратегией, дипломатией и политикой… Даллия сделалась лучшим инструментом, который может изготовить мастер.
Спустя двенадцать лет представился случай. Среди живых сменился правящий герцог, и новый лорд оказался достаточно чутким, чтобы свободно видеть и слышать ее. Он был хитер и, вероятно, смог бы разыскать чашу-череп… А еще, он был тем самым дворянином, который когда-то не удостоил Даллию одного взгляда.
