Тупой машине, бесчувственному истукану или искусственно оживленному рабу не понять той ярости, с какой человек умеет защищать себя и все, что ему дорого. Внутри каждого человека есть какая-то струна, которую лучше не задевать, потому что последствия окажутся для всех непредсказуемыми и порой разрушительными.
Моя струна была задета. Я завелась.
И лишь одно грызло мне душу — одиночество. Если бы рядом со мной был Майк!
— Майк! — сказала я вслух. — Где ты, Майк?!
Сказала — и ощутила, что это призыв: словно нечто материальное оторвалось от меня и полетело куда-то.
Нет, не куда-то! К нему.
Я жду тебя, Майк… Только побыстрее, пожалуйста. Слышишь? Конечно, слышишь!..
МАЙК
Не впервые я слышал ее зов, но давно уже он не был так четок. В последний раз я чувствовал его с такой силой только в клинике — он и вывел меня оттуда. Наверное, до сих пор нас разделяло большое расстояние, да и сама езда на автомобиле. Сейчас же Лиз должна была находиться где-то неподалеку.
Я вскочил с кровати. (Мы с Реджи ночевали в одиноком мотеле посреди дороги. Просто чудо, что это здание уцелело во время общей разрухи. Впрочем, у Длинного на него могли быть свои виды — например, чтобы отлавливать приезжих, когда с маленькими городками будет покончено. За большие-то он браться пока не решался…)
Я посмотрел на Реджи — тот еще спал. Еще бы! Едва ли не впервые за последние несколько недель мы лежали в настоящих кроватях. Но сейчас было не до комфорта!
— Реджи! — заорал я. — Она в опасности!
Реджи сел на кровати. По развившейся за время путешествия привычке ни он, ни я не раздевались, так что хоть сейчас были готовы в дорогу. Реджи посмотрел на меня и захлопал глазами:
— Кто?
Я чуть не разозлился — нашел же он время разыгрывать из себя тупицу!
— Ну та, другая девчонка!
Лишний раз произносить при нем имя Лиз мне не хотелось. Пусть он был моим другом и я не скрывал от него ничего — все, имеющее отношение к Лиз, казалось мне слишком интимным, чтобы я трепался о ней на каждом шагу.
— Да, полгода назад ты это уже говорил, — нехотя отозвался Реджи, всем своим видом показывая, насколько ему не хочется вставать и отправляться в дорогу.
— На этот раз я уверен. Она находится где-то поблизости, и рядом с ней — Длинный. Пошли!
Реджи скорчил страдающую мину.
— Бог ты мой! — нарочито простонал он. — Ну и денек! Сначала ты говоришь, что она там, потом — что она здесь… Она всюду у тебя, да?
Он не хотел сейчас никуда ехать. Он хотел спать.
— Может быть, — буркнул я.
А Реджи все продолжал ворчать:
— Я не уверен, что она — не какое-нибудь видение…
Он мог выступать так без конца, и я решил, что пришла пора одернуть его.
— Послушай, Реджи! — начал я. — Мы находимся близко от них. Мы должны найти их, понимаешь? И ее, и Длинного…
— Ну хорошо, хорошо… — Реджи направился к двери.
Меньше чем через минуту мы уже заводили машину.
Лиз… Как бы я хотел успеть ей на помощь вовремя! Но я знал лишь общее направление, а искать человека наугад по всей стране и найти без вмешательства потусторонних сил невозможно.
Но разве наша связь не имела потустороннего привкуса?
Итак, я надеялся только на чудо… и еще на то, что мне удастся хоть немного выспаться по дороге, пока машину будет вести Реджи.
ОТЕЦ МЕЙЕР
Как истинный христианин, я не имею права сетовать на свою судьбу: каждому человеку положен свой крест, и он должен нести его с достоинством, но испытание становится для меня все более непосильным. Я все чаще преклоняю колени перед алтарем и молюсь: «Господи, зачем ты меня оставил в этот страшный час торжества Врага рода человеческого?»
Боюсь, меня не слышат… Зато он, Враг, слышит все. Он следит за каждым моим движением, часто приказывает мне, как поступать: например, требует молчания, угрожая, что, говоря правду, я попаду в сумасшедший дом.
У меня нет мужества, чтобы пойти в психиатрическую клинику. Я грешен и слаб. Может, поэтому Господь и оставляет без внимания мои молитвы… Вся моя жизнь — это ложь. Я хожу среди зла и делаю вид, что не замечаю его. Иногда меня начинают одолевать сомнения, не сошел ли я с ума в самом деле. Может, то, что я принимаю за дьявольское искушение, — обыкновенные галлюцинации?
Но я видел! Видел этот кошмар наяву… Люди умирают, а потом приходят снова в измененном обличье. Их лица остаются прежними, но тела сжимаются, а кожа темнеет. Они приходят ко мне и дразнят. Я все жду, когда эта свора оживших мертвецов бросится на меня и утащит в ад, но они продлевают мои мучения, не причиняя никакого видимого вреда.
Я нужен им — хотя бы для того, чтобы другие решили, что все в порядке. И я не могу этому воспрепятствовать. Единственное, что я могу, — молиться за них и — увы, я настолько слаб! — за себя, чтобы эта беда обошла меня стороной. Может, мои молитвы не слышат именно потому, что последнее желание, греховное и насыщенное эгоизмом и страхом, звучит в них наиболее искренне.
