Наша кавалькальда из трех машин подъехала прямо к моргу. Двери распахнулись нам навстречу, и оттуда вышли двое. Никогда я не видела людей столь неприятных: оба молодых человека были похожи, как родные братья, если не как близнецы. Черты их лиц отличались правильностью, но и она производила отталкивающее впечатление из-за полной неподвижности. Больше всего они напоминали оживших мертвецов… если не являлись таковыми в действительности. Конечно, любая работа накладывает на людей свой особый отпечаток, но не до такой же степени! Служители морга направились к нам — даже движения у них были совершенно идентичными. Роботы, заводные машины…
Мы с Джерри помогли выйти бабушке. День выдался солнечный, но от этого было только тоскливей. Похоронными делами лучше заниматься в пасмурные дни… Бабушка сделала несколько шагов и вдруг всхлипнула. Впервые за все время выдержка изменила ей.
Из двери показался пастор. Вначале он тоже мне не понравился: его глаза странно блуждали, руки подрагивали, как у алкоголика, но затем я встретилась с ним взглядом… Боже, что это был за взгляд! Судя по нему, передо мной был один из несчастнейших обитателей этого мира…
Пастор шел неуверенно, то и дело косясь назад. Подойдя к краю лестницы, он оглянулся уже открыто и поморщился. И тогда я поняла: Длинный держал его в качестве заложника! Может быть, в этот момент ему в затылок было нацелено дуло пистолета… Или это было плодом моей фантазии? Не знаю… Мне так показалось — и все. А вот несчастен и испуган он был и в самом деле. Как же он мог нести людям утешение, если сам нуждался в нем больше других?
— Я не могу, — проговорила вдруг бабушка, и я забыла обо всем.
Мы с Джерри кинулись к ней.
— Ты должна быть сильной, бабушка. Дедушка не хотел бы видеть тебя слабой…
Слова… простые слова…
Бабушка в ответ только вздохнула и подавила новое всхлипывание.
— Да, да… Я постараюсь…
Бедная моя бабушка! Бедные мы все…
Во время заупокойной службы на меня нашло какое-то оцепенение. Я сидела, тупо глядя перед собой, и ничего не слышала. Кроме нас с Джерри, бабушки и двух служителей морга, в церкви никого не было. Голос пастора был слышен неплохо, но акустика при этом делала текст совершенно неразборчивым.
Странно, но я не испытывала сейчас ни жалости к дедушке, ни тоски. Я настолько часто думала о смерти, и та настолько часто стучалась в ворота нашего дома, что ее приближение перестало восприниматься с прежней остротой. Кроме того, и сама история с похоронами слишком затянулась — за это время любое горе может перегореть. Я уже давно попрощалась с дедушкой, и теперь оставались лишь обязательные формальности, изначально не рассчитанные на то, чтобы тронуть сердце.
Вот бабушка — это другое дело. Она жила жизнью своего мужа — и продолжала теперь жить его смертью. Пока он не был погребен, он словно находился на земле, рядом с ней. Теперь же он должен был уйти в землю.
(«В землю? Если бы! Если бы!!!»)
Пастор что-то говорил, и его взгляд постепенно перестал быть таким несчастным: он просто устал, и ничего, кроме усталости, на его лице больше не отражалось… Хотя… иногда я ловила отдельные мимические выражения, объяснить и описать которые я бы не смогла. На долю секунды на его лице возникали напряженные гримасы — и тут же исчезали, словно боялись быть замеченными.
Наконец тон голоса священника изменился, и я догадалась о конце обряда.
— Во имя Отца и Сына и Святого Духа! — проговорил он, осеняя гроб крестным знамением. — Аминь!
Служители морга встали. В сердце у меня что-то сжалось. Я посмотрела на бабушку: на ней лица не было… Приближался миг последнего прощания — самый тяжелый для нее.
Но разве лежащий в гробу человек еще был дедушкой? Это был мертвец, труп, имеющий его черты. И только. Иллюзия его присутствия, насильно вызываемая всеми обрядами, только угнетала меня. Дедушки нет… Он уже давно ушел…
Бабушка начала вставать, и нам с Джерри опять пришлось ее поддерживать: бедная с трудом держалась на ногах от горя. Если бы она могла оценивать ситуацию так, как я… Пусть это цинично, но иначе можно сразу кончать с собой. Слишком много потерь пережито, слишком много еще предстоит. А сил должно хватить на все.
Я не могла не посмотреть на лицо дедушки и заметила уродующие его красные точки вокруг рта — следы шва, который был сделан, чтобы подтянуть отвисшую челюсть. Разве ТАКОЕ могло быть сделано с дедушкой? Только с его трупом, не с ним… Труп — это уже вещь. Или — почти вещь.
Бабушка зарыдала и жестом попросила нас отойти. Унимать сейчас ее было бесполезно — мы с Джерри переглянулись и подчинились ее просьбе. Зато к бабушке сразу же подошел пастор и обнял ее за плечи. Она не оттолкнула его — этот несчастный и явно слабый человек пользовался ее доверием. Может быть, в силу привычки, но она ждала душевной поддержки именно от него.
— Знаю, как вам сейчас тяжело, — проговорил пастор, — но помните, что он теперь в руках Господа нашего…
Пастор говорил это удивительно искренне — за это я его тоже начала уважать.
— Помните, что он избавился от боли и страданий…
