А Егор в это время размышлял о том, не стоит ли все же сделать вторую попытку? Как там в песне – "только смелым покоряются моря"? Но вдруг ощутил свое тело чуть ниже пояса, натянутое как струна, только дотронься до которой и – бабах! А ощутив, понял, что не смог бы даже донести свой огонь до такого близкого и желанного костра.
От этой мысли Егор покраснел до кончиков волос, а в душе проснулась благодарность к Ольге за то, что она не дала ему пойти дальше в своем инстинктивном стремлении, и тем самым показать себя не мужчиной (как ему очень хотелось), а неопытным и облажавшимся мальчишкой.
Словно почувствовав его замешательство и, видимо, поняв его по-своему, Ольга прошептала:
– Не обижайся, хорошо? Просто… пока рано. Пока, понял? – она сделала ударение на "пока".
Он опять согласно кивнул, вновь забыв, что они лежат лицом к лицу, и они вторично столкнулись лбами. Задев шов на брови, он зашипел от боли.
Ольга в ответ лишь хихикнула и, не проявив никакой жалости к его травме, повернулась спиной. Он прижал ее к себе и…
Когда рука Егора потянулась ей под юбку, Ольга откуда-то знала, что сможет остановить его. Проблема была в другом – ей совсем не хотелось этого делать, ей хотелось ровно противоположного: чтобы его рука продолжила свое движение и стянула с нее отчего-то совсем уже мокрые трусики, выпустив на свободу пылающий между ног костер. Она даже замешкалась на мгновение, борясь с этим непреодолимым желанием, но все же разум взял верх над чувствами. В этот раз.
– Не сегодня, хорошо? – прошептала она, всем сердцем желая, чтобы это было сегодня, прямо сейчас, и чем быстрее, тем лучше. – Не обижайся, хорошо? Просто… пока рано. Пока, понял?
Он что-то промычал, она не разобрала, поскольку была сама не своя или, вернее, сама не в себе, не в ладах с собой, со своим телом, со своими желаниями и противоречащим этим желаниям рассудком. Ольга повернулась на другой бок и прижалась спиной к Егору, тут же почувствовав, как его руки заскользили по ее груди. Она выгнулась, ища губами его губы, и в этот момент ладони Егора сжали ее грудь и пальцы надавали на ставшие такими чувствительными соски. Тут же что-то, похожее на внутренние взрывы фейерверков, толкнулось в внизу живота, еще раз и еще. И она, непроизвольно вздрагивая бедрами в такт этим внутренним толчкам, почувствовала, как через брюки Егора в зад ей упирается что-то очень твердое. И от одного только осознания того, что это такое, уже все ее тело сотрясла дрожь и она застонала, крепко сжав зубы.
Ольга выгнула шею, он приподнял свою голову, и они опять встретилась губами в бесконечно долгом поцелуе. Руки Егора при этом словно бы жили своей собственной жизнью, занятые изучением ее тела, запоминая все впадины и выпуклости, словно важнее этого занятия ничего на свете не было. Наконец, его ладони, уже не в первый раз скользившие по ее груди, не в силах больше сопротивляться желанию, сжали эту грудь и твердые соски словно сами собой оказали между его пальцев. Егор тихонько сдавил их и почувствовал, как Ольга выгнулась еще сильнее, так, что ее бедра буквально вжалась в его твердое и пылающее огнем. После чего крупная дрожь пробежала по всему телу любимой, словно через неё пропустили ток. И уже не отдавая себе ни в чем отчета, потеряв всякий контроль над собственным телом и следуя одним лишь голым инстинктам, он изо всех сил прижался бедрами к её дергающимся бедрам и там, внизу, и одновременно в голове, наконец, принося несказанное облегчение, прозвучало долгожданное "бабах!" и сразу еще раз: "бабах, бабах, бабах!".
Что сказать? Все когда-то заканчивается, в том числе – сказки. Особенно сказки. Ольга развернулась лицом к Егору, ещё раз крепко поцеловала его и твердо произнесла:
– Спасибо тебе, Егор, я любою тебя. Но сейчас, мой хороший, всё. Скоро родители придут с работы, а мне еще надо привести себя в порядок. Тебе надо уходить.
Ему бы тоже надо было привести себя в порядок, но он постеснялся сказать об этом, а она, видимо, не подумала. Ладно, обойдется как-нибудь.
И он ушёл. Он брел по заснеженным улицам в ранних сумерках конца декабря, а снег опять валил с неба сплошной стеной. Он ловил снежинки губами, они падали на его лицо и тут же таяли, настолько оно было горячим. Ему хотелось кричать на всю улицу: "Оля, я тебя очень-очень-очень люблю!", но крик, доходя до губ, превращался в еле слышный шепот – "…очень-очень…" и таял облачком в морозном воздухе.
