Ночь я провел в удушьи. Энфизема мучила. А с утра, проснувшись, зарыдал. Я ощутил себя брошенным. Вспомнился Джек Лондон. Племя оставляет старого индейца умирать у костра, пока огонь не погаснет и придут волки. Индеец чувствует себя благодарным сыну, который вместо одной положенной вязанки хвороста оставляет ему две. «Хороший у меня сын», думает индеец. «Хороший», думаю я. «Могло быть хуже».
Волки меня терзают, но пока не насмерть.
Спустился вниз, проверил почту. Вот для сына письмо. Хоть он и ушел жить к своей женщине, часть почты для него приходит на мой адрес.
Мной вдруг овладела такая злость. Ведь я совсем о нем ничего не знаю. Мне показалось, что это может быть счет от компании Verizone за проклятый неработающий интернет. И я вскрыл конверт. Я хотел знать сколько мне надо платить. В конце концов, я всегда вскрывал счета за интернет. Но это оказалось что-то другое. Не столь раздражающе опасное.
Иногда я бормочу себе: любая перемена — лишь бы перемена. Я так больше не могу. Но я столько раз ошибался, создавая сам себе перемены. Например, я трижды был женат, из желания перемены. И трижды в ужасе бегал от жен во все лопатки. Нет спасения от самого себя, и бежать некуда.
Сын — моя единственная постоянная величина. Но он взял от меня все что мог. И больше я не нужен. И я сам взял от него что мог, и теперь он для меня опасен — от него исходит яд перенасыщения.
Мы странно похожи друг на друга. Два комарика, высосавшие друг друга и свалившиеся замертво.
Мой милый малыш, возбудитель страдания. Что бы я без тебя делал. О чем бы я страдал без твоего качества энергии, ведущей меня по жизни, человека пустого и несамодостаточного. Спасибо тебе и прости, ибо на тебе лежит чувство вины за отца, которого ты заставляешь мучиться.
В чем прелесть мучения от любви, говорят, возвышает.
Жизнь вообще-то портит человека, я так понимаю. Кто-то дал нам срок. Его надо выдержать и не стать хуже.
Сегодня я решил посвятить день вранью.
С утра на Нью-Йорк ринулась лавина снега. Нас затопила жемчужная метель, прижало к земле атмосферное давление, и я начал задыхаться. Я — курильщик. Курил много лет и заработал эмфизему. Теперь я не курю. Но эта эмфизема — процесс необратимый.
Я вдруг на все на свете рассердился. Схватил телефон и позвонил сыну.
Сначала он не ответил. Но я оставил мессидж, расписав, как сильно я болен, и позвонил еще раз. Сработало. Он нажал кнопку соединения и спросил что случилось. Я начал, поскуливая, описывать свое недомогание, жалуясь на предполагаемый грипп. Он оказался неподалеку, в Чайна-тауне, спросил, что нужно принести, я попросил китайских креветок, и через обещанные полчаса он был в моей квартире.
Как божественным бальзамом загасила мою бурю в душе одна капля его внимания. Пришли тишь и благодать. Я снова жил чувством, что мне больше от этой жизни ничего не надо, лишь бы это мгновение заполненности душевной растянулось навсегда.
Мой внутренний вакуум исчез, вытесненный энергией нашей взаимной привязанности.
Мои опустошенные аккумуляторы медленно заряжались. Из издерганного мелкими заботами, нервного, испуганно стареющего дяденьки я превращался во всемогущего в своей великой любви папу, неотразимо привлекательного в своей нежности.
Прошло три недели пока я кайфовал, как щепка на легких волнах, от счастливого равновесия.
И вот я опять болен. Отцовской любовью.
Гнойник моей вечной ревности и страха потерять вскрылся и ноет внутри, отравляя меня с головы до пят, изводя болью до наступления скрываемого, едва котролируемого мной бешенства, когда хочется прыгать на стены или биться о них головой.
Обычный перерыв на рекламу по телевидению — и я ухожу мыслями в гости к овладевающему мной сумасшествию от любви.
Я схожу с ума от тоски по сыну.
Я держусь, как стойкий оловянный солдатик, не пытаясь ему позвонить. Я уговариваю себя вообще с ним порвать. И знаю, что это все бесполезно. Я не выиграю и на этот раз.
А на горизонте появилась наша мамочка. Как зловещая туча в предгрозовом небе.
На эту женщину у меня идеосинкразия. Если бы я был собакой, у меня бы шерсть вставала дыбом на загривке при звуке ее голоса в телефонной трубке. Долгие годы, прожитые с ней, долбали меня, как капли воды в японских застенках узнику на череп. Ее занудство и непрерывный поиск неприятностей в жизни выработали во мне раздражительность, а потом и просто отказ терпеть, и она объявила меня своей главной проблемой. Я стал для нее основной неприятностью. На мне сосредоточился ее обвинительный акт к жизни. А себя провозгласила моей жертвой. Я бы все это перенес, но она вовлекла сына во вражду ко мне. Накачивала своей ненавистью, и он винил меня в нашем с ней разрыве. Так их стало против меня двое. Мы разъехались, и я стал жить один, питаясь подачками его редких визитов. Между ними я успевал так изголодаться по нему, что терпел любое обвинение, боясь сказать слово поперек, чтобы не вызвать взрыв негодования против меня — погубителя его матери. Впрочем, он и от нее ушел, женившись.
