В одну из ночей Марья Павловна летала над каналами родного города. Судя по скорости, с какой она там оказалась, Северная Венеция находилась в двух шагах от городка у моря. Марья Павловна, правда, уже перестала считать Петербург чем-то далеким и недосягаемым как непоправимое прошлое. Марья Павловна теперь считала, что нет ничего дальше, чем непонимание одного человека другим, а расстояние не имеет значения. Полет потряс Марью Павловну ощущением невесомости. Марья Павловна летала во снах и раньше и всегда поражалась ощущению легкости и беспрепятственности полета.
Через один из таких снов Марья Павловна почуяла свою связь с пастором. Ей уже удавалось нащупать к нему дорогу во сне. Но этот сон открыл Марье Павловне секрет родства между нею и пастором. Слишком часто они встречались в мире, ощущаемом вокруг себя и непонимаемом Марьей Павловной.
Что это был за мир? Был он огромен и чуден, непостижимее мира видимого и коварнее своей невидимостью. Каждый из обитателей этого мира выставлял свои маяки и опознавательные знаки. И Марья Павловна и пастор были одними из немногих зрячих, для кого знаки эти были видимыми.
Марья Павловна, в отличие от пастора, бродила в этом мире наощупь, от огня к огню, от сигнала к сигналу, не узнавая второзначности и заманчивой опасности одних перед другими. Так было до встречи с пастором. Пастор имел карту местности, преподанную ему с детства, и пытался приобщить к ней Марью Павловну и остальную свою аудиторию в маленьком городке, не признавая незнакомых огней, видя в них угрозу спокойствию своему миру, в котором жил, дышал и учил других бояться их.
Марья Павловна, лишенная таланта радоваться жизни, убежденная в своем появлении в этом мире, как в чьей-то злой воле, обрекшей ее на рождение и вынуждающей к дальнейшему существованию, жадно относилась, однако, к любому шансу, способному разрушить это ее убеждение.
Равновесие отчаяния нарушалось в Марье Павловне, она цеплялась в добычу миража и когтила ее когтями надежды. Марья Павловна мучила своих жертв, галлюцинируя страхами потерять пугающую радость любить и быть любимой. Рискнувшим полюбить Марью Павловну доставалось от ее нервной радости и жажды получить подтверждение их любви и радости с ней.
Жертвами такой лихорадочной жадности Марьи Павловны служили не только живые предметы ее ненормированной привязанности, жадность распространялась и на испитие впечатлений, например, от королевской квартиры Ганса и Лилианы, о которой, впервые увидев ее, наслушавшаяся сказок Катюша спросила: «Мама, это что — дворец?», и прочей яркости.
Пастор, как и обещал, написал письма в те девяносто девять церквей Америки, что знал лично, прося дать Марье Павловне спонсорство.
Церковный эмигрантский фонд, к которому принадлежала Марья Павловна, занимался в первую очередь вьетнамцами, выходившими в море на джонках «на авось», и считал, что русские беженцы находятся в лучших условиях. И так Марья Павловна провела в Италии год в страхе своих ожиданий и надежд.
И вот день настал, и пришло письмо из Рима, из фонда, что некая церковь евангелистов, по просьбе и рекомендации пастора Мэта, принимает Марью Павловну с дочерью и дает Марье Павловне необходимые поручительства.
