Переживая свой неудачный опыт с любившими пообщаться с эмигрантами Гансом и Лилианой, Марья Павловна поняла, что изолированность ее в мире заключается не в необщительности, а в том, что и к дружбе она относилась как к любви. И как в любви ее захватывала стихия преданности чувства с безумием ревности, с требованием единоличного обладания. Ганс и Лилиана с удовольствием общались с другими эмигрантами и кажется уже пригласили кого-то пожить с ними, когда Марья Павловна переедет.
Марья Павловна оставила квартиру Ганса и Лилианы и перебралась на новую, отдельную. И опять, к восторгу своему, стала обладателем собственной квартиры. Сны и видения посещали Марью Павловну в благословенные утра ее отдельной жизни. К ней приходило все возможное и неполученное, все несбывшееся посещало ее в том виде, в каком, по пониманию Марьи Павловны, должно оно было бы сбыться.
Марья Павловна познакомилась с четой стариков, и с ними обрела спокойствие. И наконец тех, кто мог побыть с Катюшей во время ее частых и вынужденных поездок в Рим, в фонд и на рынок.
Старики были стары, спокойны и не вызывали у Марьи Павловны страстной привязанности, какую она испытывала к Гансу и Лилиане. Долгие периоды ее изолированности объяснялись тем, что в дружбе, как и в любви, Марья Павловна годами ждала от себя настоящей влюбленности, будучи такой же нетерпимой и претенциозной с друзьями, как и с любовниками.
Марье Павловне иногда говорили: вы очень красивы, у вас такое оригинальное лицо. И никогда не знала Марья Павловна что с этим делать.
В городке наступила осень и холод. Марья Павловна, как раненая птица провожает глазами перелетные стаи, так ощущала уходящие на аэродром к самолетам в Америку автобусы новых первооткрывателей. Марья Павловна снова была одна с поздоровевшей Катюшей. В дом к Лилиане и Гансу они больше не ходили, и Марья Павловна тому была рада, что можно оправдать это желтухой Ганса. Да и на самом деле надивиться не могла как избежали они с Катюшей этой страшной болезни. Что стало бы с одинокой малышкой, если бы Марью Павловну увезли в больницу или вдруг заболела бы сама Катюша. Один из постоянных страхов Марьи Павловны был страх болезней, из-за того что у них не было права на медицинское обслуживание.
Только старики были теперь единственными знакомыми Марьи Павловны. Надвигалась зима. Смена сезона застала их с Катюшей врасплох, без теплой одежды, в босоножках. Марья Павловна не ожидала пробыть столько времени в Италии. Пришлось нехозяйственной Марье Павловне отдавать бабушке Фире все полученные в фонде деньги, и та выдавала ей строго на продукты и контролировала каждое срочное приобретение Марьи Павловны. На сэкономленное они с бабушкой Фирой рыскали по дешевым римским барахолкам, тратили на туфли, пальто и прочие шерстяные сокровища, необходимые Катюше и Марье Павловне для защиты от холода.
Марья Павловна набрала учеников и целыми днями твердила с ними английские разговорники. После трехмесячного перерыва шикарного житья у Ганса и Лилианы Марья Павловна снова отправлялась в Рим раз в неделю за продуктами и, как последняя мешочница, тащила оттуда по семнадцать килограмм продуктов на всю неделю. После каждого такого набега на рынок Марья Павловна прихрамывала от боли в венах.
Марья Павловна даже начала ходить на столь презираемый ею раньше фонтан — место вечернего сбора всей городской эмиграции. При всей нелюбви Марьи Павловны к торгашескому духу еврейской эмиграции, она вдруг почувствовала себя в этой «до кучи» легче, после критически настроенного к евреям духа эмиграции русской, к которой раньше была ближе.
Еврейская эмиграция была более обеспеченная и менее тщеславна. В ней было больше мудрости и достоинства, и она ценила и умела использовать достоинства Марьи Павловны. Бабушка Фира сумела приручить Марью Павловну мелкими и большими услугами там, где Марья Павловна была более всего беспомощна, и использовать Марью Павловну как домашнего преподавателя английского языка. Марья Павловна не возражала.
Зимой, в каменной квартире, у них было только одно байковое одеяло на двоих, и Марья Павловна прижимала к печени катюшину попку, согреваясь и утихомиривая боль в печени катюшиным теплом. Как-то Катюше не захотелось поворачиваться и она сказала: «Я хочу предложить тебе свою коленку, она тоже теплая».
И снова повышение ренты, и снова Марья Павловна поменяла квартиру. Теперь хозяином был престарелый, с больной поясницей, синьор Энрико, с которым Марья Павловна объяснялась на своем примитивном итальянском, и за которым ей приходилось ухаживать, массажируя ему спину, за что рента была снижена до возможного.
