Марья Павловна сидела за столом у себя в комнате, погрузившись в изучение американской статьи о природе почв Сибири. Чтение текстов, содержание которых было непонятно Марье Павловне даже на родном языке, лишало Марью Павловну приятной и ленивой возможности охватить общий смысл фразы, не залезая в словарь за каждым значением незнакомых терминов, но так надежнее увеличивался словарный запас. Проблемы классификации почв, глубоко безразличные Марье Павловне, заставляли ее вдумываться в каждое слово, обсасывать фразу со всех сторон в поисках той единственной адекватной, которая могла пролить свет на чуждые ей незнакомые науки.
Так Марья Павловна готовила себя к случайностям будущего в далекой Америке. Марья Павловна плохо представляла себе где ей придется работать и на всякий случай запрограммировала для себя чтение крайностей — от детективов до темнейших принципов классификации русских почв.
Чтобы приблизить себя к тексту и сконцентрироваться на статье, Марья Павловна оторвала ее от стола и держала журнал перед глазами. В первый день столкновения с почвами Сибири Марья Павловна добросовестно вникала в принципы их классификации.
Марья Павловна была пуста в себе, изгнав образ пастора в ответ на последнее свидание, когда он молчал два часа, и, как поняла это Марья Павловна, вроде бы игнорировал ее присутствие. («Может быть, он просто думал?» Но Марья Павловна отвергла этот спасительный для нее вариант, поскольку никогда не была оптимисткой).
Пастор не волновал Марью Павловну, так она считала. Обида, причиненная ее увлечению, освободила Марью Павловну от увлечения. К вечеру Марья Павловна совершенно устала от статьи и чувствовала возбужденное удовлетворение собой.
Катюша весь день играла во дворе с итальянскими детьми, непонятно как находя с ними пути к взаимопониманию, и не терроризировала Марью Павловну требованиями включить телевизор, почитать сказку, сшить тряпичной макаке курточку и прочими изощренными посягательствами на свободу Марьи Павловны.
Марья Павловна, закрыв журнал, размышляла как о прошлогоднем снеге, не пойти ли все-таки в церковь, ибо то был понедельник. Идея не взволновала Марью Павловну, отозвавшись в ней лишь приятцей далекого воспоминания. Марья Павловна не убоялась бы свидания с пастором, наполненная приятным, так трудно приобретенным ею безразличием.
Тут Катюша ворвалась со двора, потребовала есть и напомнила, что пора идти в церковь «смотреть кино». И Марья Павловна, решившись, оделась тщательно, удлиннила ресницы тремя тонкими покрытиями туши и загнула кончики, подвела карандашом контур глаз, и, чувствуя заслуженность отдыха после сложного труда, зашагала к церкви с Катюшей за ручку.
Было темно и душно, забито людьми в зале церкви. Прожектор трещал, срабатывая фильм на экране, громкоговоритель рассказывал о гибели цивилизаций, потерявших уважение к вере. Из боковых дверей торчали спины, и Марья Павловна вошла с центральных дверей, настолько далеких от экрана, что возле них не было толпы эмигрантов.
Мэт, со своего поста у проектора, обернулся на звук вошедших.
Марья Павловна легко и свободно подошла к пастору, не обремененная тяжестью ощущений или страха перед неловкостью. Марья Павловна все еще была свободна.
На обычное «хау а ю» ответила механически «квайт вел». Но, чтобы следующий его вопрос не заглушил стрекочущий аппарат, Мэт наклонился совсем близко к лицу Марья Павловны.
Марья Павловна замерла, потрясенная. Этот его наклон головы был на волос от поцелуя. Марья Павловна ощутила кожей лица теплоту его губ и воздух слов. Марья Павловна моргнула увеличенными втрое ресницами, отмахиваясь от наваждения. И чуть отступила назад. Марья Павловна еще долго потом ругала себя нещадно и немилосердно за этот испуг, переживая по ночам легкое движение вперед, вместо того движения назад, которое она совершила на самом деле.
«Марья, что ты сделала?» — ссорилась с собой Марья Павловна, критикуя и жалея себя. Если бы в тот момент Марья Павловна не была заморожена признанным самой и зафиксированным ею самой в себе отсутствием в ней пастора, момент не потряс бы ее своей неожиданностью.
Лишь отпрянув от пастора, Марья Павловна тут же произнесла себе и ему приговор ярким выразительным потоком не высказанных вслух эпитетов. Здесь встретилось и «паршивый провокатор», и «безнадежная дура» и ряд других по адресу продолжавших обмениваться мягким шепотом сторон.
