И снова вместе. Они лежали на узенькой кровати, усталые, и Григорий знал, что этого не может быть, потому что не может такого быть никогда.
Сказка, на секунду превратившаяся в реальность.
Григорий не верил, что сейчас это все не исчезнет. Он обхватил жрицу за обнаженные плечи и закричал:
— Не исчезай! Богоподобная. Ты мой миф. Ты моя легенда. Я больше ничего не хочу от жизни. Кроме тебя. Без тебя я не хочу жить. Я ничего не знал о любви. Я брал наложниц, я не любил. Я боюсь, светозарная. Я боюсь потерять тебя.
Григорий вернулся на свой постоялый двор с ощущением переродившегося. Что это было? Этому не было места в его привычной рутине. Этому не было места в реальности вообще. Царица неземного. Она сделала его жизнь идущей в двух измерениях. И вонь и крики постоялого двора доказывали ему это, ударяя по нервам, только что отключенным, или настроенным как гитара, на другую тональность.
Обретя, или коснувшись иного мира, он стал беспомощен против тяжелых вибраций этого. Он был за горизонтом, на стороне неба. И все, что заставляло его пересечь черту обратно, затягивало его необходимостью существовать и отзываться действием на крик осла и поклоны хозяина и постояльцев, вызывало раздражение и удивление — зачем оно, все это грязное и вонючее существует. И зачем он здесь.
Явление Александры требовало храма. И он понял, что надо защищать храм, как то единственное, где она может существовать, чтобы не погибнуть, раздавленная тем, что теперь давило его.
Григорий был в жизни как на войне и не уважал красноречие. Григорий уважал четкую команду и реагировал на нее мгновенным подчинением. Теперь он столкнулся с силами, которые подчиняли его бессловесно. Это не был окрик и яростное: «Иди!». Это был тихий зов непознаваемого, из глубины того мира, в который вовлекла его Александра, и которому он теперь и сам принадлежал.
Не только тело подчинялось этому зову. Он хотел подчиняться весь. Он искал этого подчинения. Храбрый преторианец искал подчинения женщине. Сама Венера через нее коснулась его. И Григория не стало. Лишь счастливая тень Александры. Не боязнь смерти — лишь небоязнь смерти за Александру. Его богиню.
Страх? Только за Александру. Что будет с ней, когда запылает храм? Или рухнет в рану земли, ставшей могилой могущества олимпийцев, которым нет больше места на этой планете.
Воином какой армии мог стать Григорий в войне богов?
«Венера, прими меня твоим защитником», — все, что пробормотал он в растерянности, пытаясь уснуть. «Твоим солдатом».
Александра ждала приема у императора.
Она, и робкий сегодня с ней Григорий, бродили по Константинополю, ничем не занятые. Город поражал их простором прямых проспектов. Через них шла энергия жизни к сердцу его — площади с дворцом императора Феодосия и министерскими зданиями. Василевск жил в шике.
Однажды, в одном из прилегавших к дворцу строений, они набрели на зал с статуей Зевса, работы все того же потрясающего Праксителя. Излучение золота от гигантской статуи наполняло зал, и всемогущий бог парил вдоль мозаичного пола в славе великолепного Олимпа.
«Воры!» — гневно крикнула Александра. «Они разворовывают славную Грецию, и используют наших богов на жалкую долю украшения их басурманского города. Посмотри на их базилики, на их только что отстроенные хоромы», — вне себя бормотала Александра, обращаясь к Григорию, а может, ни к кому, пока он настойчиво уводил ее от внимания насторожившейся чернокожей охраны.
«Они подняли руку на самого Зевса. Плачет, стенает дельфийский оракул о разграбленном святилище. Камни из храма Аполлона теперь поддерживают славу новой столицы. Здесь все новое и все старо как мир. В их заносчивости и жестокости их ожидает гибель, которую они кличут сегодня на нас. Они уйдут и придут новые завоеватели с новыми богами и разрушат их храмы как они разрушают наши».
Григорий молчал, не понимая ее прозрений. С усилием всех мускулов он вывел ее наружу.
Александра протянула руки перед собой, обращаясь к небу: «Я вижу их!»
«Кого?» — спросил Григорий, чувствуя себя неуютно с ее настроем.
«Их, мстителей. Они придут, чтобы мстить за разрушение храмов олимпийцев — божьих домов на земле».
«Александра, что с тобой? Ты не в себе». Григорий не видел ее в трансе раньше. «Не будь пифией, — попросил солдат. — Нас могут арестовать за проповедование запрещенной религии».
«Они придут с востока, — не унималась Александра, вроде и не слыша Григория. — Их будут тысячи, в странных — жгутом вокруг головы — шапках, защищающих их от солнца пустынь. Они поставят своих красавцев — мгновенных и грозных коней, в базилики как в конюшни. И построят высокие тонкие башенки, откуда их священнослужители будут созывать их на службы своим святым. Их странное имя будет оттоманы».
Ноги Александры вдруг подкосились, она почти упала, если бы не Григорий, подхвативший ее, подозвавший носилки на глазах у собравшейся, озадаченной толпы, и увезший ее в гостиницу.
Из носилок Григорий заметил, что за ними следует человек. Он не отставал до гостиницы.
