Александра сама горела как в пожаре. Как в лесу, когда пламя одного дерева перекидывается на другое. Она сказала: «Я люблю тебя, Григорий. Я не могу преодолеть чары собственного колдовства. Я не могу сражаться с моей богиней, как ты не мог сражаться против своего императора, повинуясь клятве. Я повинуюсь связывающему меня обету. Мы с тобой два воина. Мы оба служим. Знаешь ли ты что такое дисциплина жрецов? Как изучается и достигается власть над неземными силами? Знаешь ли ты что такое отстоять свою силу от атаки чужеродных сил и не быть сожженной, сметенной, рассыпанной в прах? Сегодня я сдаюсь тебе, смертному, потому что я совершила ошибку. Я забыла, что я тоже смертная. И сковав себя с тобой, вернулась к своему беспомощному естеству. Я не буду служить тебе, Григорий, я буду расплачиваться с тобой за свою вину перед тобой и перед моей богиней. Я не выдержала данного мне могущества заставить силу изменить свой курс и захватить тебя в рабство. И сила обернулась против меня. Моя богиня наказывает меня, Григорий. Моя гордость не позволяет мне отслужить тебе. Но я готова испробовать смертную любовь. Ведь ты любишь меня, Григорий».
У Григория кружилась голова как перед обмороком. Контуры фигуры Александры расплылись и стали единым сияющим овальным пятном, и Григорий понял, что сама богиня Венера сошла с Олимпа, удостаивая его мгновением близости. Обволакиваемый этим сияющим пятном, Григорий почувствовал себя в другом мире и понял, что его туда вовлекли, оказали честь смертному. Ему захотелось вырваться, но все его естество вопило о наслаждении, никогда им не испытанном, пожирающим его, опаляющим до мгновенного безумия, до желания в нем умереть мгновенной смертью, чтобы никогда другого больше не чувствовать. Остаться в нем навсегда.
Александра сказала: «Все что ты можешь сейчас, это отдаться потоку».
Григорий распутал ее зеленые шелка, задыхаясь от нетерпения, и взял ее со знанием солдата, бравшего женщин как герой в побежденных странах. И тут же почувствовал себя виноватым.
Лежа с ней, растерзанной его солдатской страстью, на узкой гостиничной койке, Григорий сказал: «Я не знал, что такое существует».
Александра сказала: «На земле нет истины. Истиной обладают только боги. Сегодня ты коснулся Олимпа. Так любят только боги».
Он сказал: «Я думал — я сгорю».
Она сказала: «Ты даже не опален, ибо достоин любви богов».
«Колдовские чары», — подумал Григорий. — «Моя колдунья меня здорово приворожила».
Александра уловила его мысль и сказала: «Тебе никогда не удастся уйти от этого, центурион, разрушающий храмы богов».
Григорий сказал: «Христос сильнее».
Она сказала: «Мы будем всегда. И тот, кому мы будем нужны, до нас дозовется. Нельзя безнаказанно убить бога. На смену Христу придут другие боги, и люди будут платить за убийство Христа, как сегодня платят за убийство олимпийцев. И он уйдет. Но тот, кому он нужен, всегда до него дозовется. Потому что боги бессмертны».
Он спросил: «Значит, ты хочешь, чтобы я отказался от Христа во имя твоих богов?»
Она прикоснулась губами к его обнаженному плечу, отчего по его телу пошел волшебный ток, и спросила: «Не получил ли ты уже священный дар от богини Венеры? Или ты считаешь, что я была дана тебе твоим злоенравным Христом, стегавшим плетью торговцев в храме?. Ты принят великолепным Олимпом. Венера любит тебя через меня. Но берегись ее немилости. Не будь неблагодарен, Григорий. Если хочешь знать — с любыми богами, в тебя уверовавшими. Безверию — безверие. Отвергающему — одиночество».
Григорий вдруг почувствовал ужас потери ее. Он спросил: «Чего же хочет от меня твоя богиня?»
«Твоего экстаза и твоей службы и преданности. Твоя страсть — фимиам для нее. Твой экстаз — ее пища. Не оставляй богиню голодной. Ты питаешь ее, как она питает тебя. Между вами — договор. Я никого, кроме тебя, не полюблю больше».
«А служба?» — спросил Григорий.
Александра сказала: «Храм должен выжить».
Он был потрясен: «Но ведь это было бы чудо! Распоряжение самого императора! Только делающая чудеса, как ты, может в это поверить».
«Иди ко мне, Григорий», — сказала она.
Они снова любили друг друга. Григорий растворялся в свечении жрицы. Он получал наслаждение каждой клеткой. Они были едины. Два поля слились в одно и жадно поедали друг друга. Он стал богом, как она — богиня. В этот момент они знали о взаимной любви все. Он скользил в ней, доставая цветок ее матки, чтобы оплодотворить его нектаром своей мужественности. Она забирала его в себя навсегда. Ибо это было бессмертно. И когда они оба не выдержали и оросили друг друга семенем, пришла блаженная истома. Мир отодвинулся. Существовали только они. Теперь уже друг для друга.
Над Босфором взошло южное грозное солнце.
Пылающий апельсин втиснулся и вписался в раму целиком, как раз когда подошла к окну жрица — обнаженная, со смоляными волосами, затянутыми в конский хвост, и встала силуэтом в этот истекающий жаром круг.
У Григория вновь перехватило дыхание. Она умела быть вне-земно прекрасной и устрашающе внеземной.
Она пылала вместе с солнцем. Горела, не сгорая, в этом фантастическом медальоне.
