Однажды я помолилась и попросила, чтобы мне удалось слетать во сне туда, где я могла бы увидеть живыми папу и маму. Я открыла во сне глаза и увидела, что стою у высокой, узкой, деревянной лестницы, ведущей на второй этаж деревянного дома. Я почувствовала, что дом этот — наш, что принадлежит он моей маме и увидела их обоих на деревянной лестничной площадке перед дверью, ведущей в комнаты. Они смотрели на меня сверху и ничего не говорили. На папе была гимнастерка, галифе, сапоги. Волосы у него были густые и, я так поняла, ему их трудно было пригладить.
Мама была в длинном платье, до полу. Почему во время войны, наверное не в соответствии с модой, мама носила длинное платье с широкими рукавами, я не знаю. Ее косы были уложены вокруг головы. Она держала свечу в руке и смотрела с лестницы вниз, на меня.
После этого ночного происшествия прошло много лет, прежде чем я снова встретила отца в своих полетах.
Я только стала засыпать, вдруг раздался звук: бу-бу-бу-бу. Так забивают в эфире неугодные радиостанции. И я увидела человека — не очень четкого. Он глазел на меня, полулежа в воздухе, там, где была дверь моей спальни. Но дверь ему нисколько не мешала. Я решила, что «это» сейчас исчезнет. Но он был там, ориентируясь на свои собственные соображения о продолжительности визита. Я не знаю когда он решил исчезнуть и кто разрешил мне сунуть нос на космическую станцию, находясь в одном из моих ночных полетов, и был ли он сопровождающим меня лицом, но я оказалась в помещении, вроде прихожей космического корабля, где мне дали то, что у них, наверное, называется спецодеждой. Я в нее облачилась и оказалась, сияющая белизной этого неощутимого для меня во сне костюма, в центральном помещении корабля с светлыми окнами, или иллюминаторами, по кругу под потолком.
Там находился мой отец, и я его сразу узнала, хотя он был не в галифе, а в белой как у меня, обтягивающей одежде. Но он светился так, что контуры его чуть расплывались и, если бы я не спала, то глазам было бы больно смотреть. Голова его была белая и круглая и тоже светилась и чуть расплывалась. Лицо просмативалось сквозь белое свечение. Он сказал: «Здравствуй». Я сказала: «Здравствуй. А почему ты раньше не приходил?»
Папа сказал, что был занят. Меня это обидело и я сообщила, желая его уязвить, что в детском доме нам пришлось голодать. И что мама вот так вот умерла с голоду. Он сказал, что он это знает, и что ему нужно было, цитирую, «приготовить все здесь», чтобы мне, в моей следующей жизни, было очень хорошо.
Я поняла, что он разговаривает со мной, как с ребенком, поскольку ему этого в «той жизни» не пришлось делать. Я сказала: «Папа, а я что — тоже буду летать?»
Папа сказал: «Обязательно. Это у нас в роду, по семейной линии».
«Хорошо, — сказала я. — В роду так в роду. А сейчас можно?»
«Нельзя, — сказал папа. — Для этого я должен тебя долго тренировать. Но ты можешь посмотреть корабль».
Я пошла, вернее, стала появляться, неизвестно каким образом, в разных частях корабля. И там я встретила своих знакомых, по тем временам, когда они были еще живы. Например, Петьку.
Он сидел у компьютера и, когда я появилась рядом, нажал кнопку… и компьютер исчез — у них там секретность. Петька не знал, что папа разрешил. Я не обиделась, а больше была озабочена — зачем Петр погиб так рано.
«Петька, — напала я на него, — зачем тебе нужно было в мае озеро переплывать»?
«Скучно там было, — сказал Петр. — Нужно было что-то сделать, чтобы прыгнуть в космос».
«Так, — поняла я. — А как у вас с моим отцом отношения?»
«Ничего, — сказал Петр. — Он хороший парень. Опытный капитан. Он на войне с пятью самолетами бился».
«Еще бы, — я снова увидела папу в горящем самолете. — Ему, наверное, тоже не терпелось в космос попасть».
«Ну ладно, — сказал Петька, — зачем ты старое поминаешь?»
«Потому что нам в детском доме жрать не давали», — сказала я с земной эмоцией и мстительностью в голосе.
«А мы здесь не жрем, — сказал Петька. — Нам не надо».
«А как же вы?» — спросила я шепотом.
«Тебе этого не понять, — сказал Петька. — Вот когда ты будешь работать в космосе, тебе тоже не понадобится. Считай, что “там” была тренировка».
В былые времена рыжий Петька заржал бы от такой своей шутки. Но у них там, в космосе, плохо с эмоциями. И Петька был не рыжий, а в таком же белом облачении, что и все там. И только чуть-чуть светился рыжим.
Я услышала приближающийся, нарастающий звук: бу-бу-бу-бу. И все, что я видела, начало расплываться перед глазами.
Теперь я открыла глаза по-настоящему, проснувшись у себя дома.
Сумасшедший старик-ирландец, живущий над моей головой на шестом этаже, колол дрова в спальне. Потому что он не только сумасшедший и пенсионер, но еще и плотник. А иногда сапожник, это в какую ночь как ему чувствуется.
Я подумала с досадой: не дадут человеку спокойно в космос слетать. Родственников и друзей навестить. И визит к папе показался мне в этом свете нереальным.
Я решила обратиться к Фредди. Задать ей парочку вопросов относительно героев, и тех, кто просто живут себе в буднях.
