Парень трусцой побежал вперед. Но Володька в два прыжка оказался рядом. Тогда парень пошел спокойно и попытался дружески улыбнуться идущему рядом Володьке. Сыграть в знакомого.
Володька молча отверг заигрывание. Он смотрел вперед с неумолимостью рока и как будто жертву свою даже не замечал.
«Палач», — ругнул его про себя Петр, то ли с восхищением, то ли с омерзением.
Кончились дома. Начался пустырь. Петр остановился: «Ладно, Володька, давай!»
Парень заметался:
— Ребята!
— Не, парень, я не вмешиваюсь. — Петр отошел на несколько шагов. — Вы между собой.
Парень трясся и уже выглядел битым. Какое уж тут сопротивление. На первый же володькин выпад он жалко отмахнулся расслабленными от страха руками. А потом и вовсе только прикрывался, мечтая лишь дожить до конца.
Володьке же собственная сила, безнаказанность и сломленная воля парня придали удали, и он махал кулаками как Илья Муромец, наслаждаясь глухим шмяканьем кулака, вошедшего в чужое мясо.
А когда парень от удара в живот согнулся, прикрыв руками голову, Володька ударил его снизу носком ботинка в лицо, и у Петра похолодело в груди, а потом к горлу пошел комок отвращения и начало тошнить. Так было всегда, когда ему приходилось видеть что-нибудь отвратительно кровавое, вроде ободранной коровьей туши на мясокомбинате, или изуродованного трупа замученной кошки где-нибудь в кустах.
Парень упал на колени, сложился в комок, панически закрывая голову ладонями и локтями. Володька же с размаху лупил ботинками, пытаясь попасть через сомкнутые локти непременно в лицо.
«Ну и сволочь Володька, — мелькнуло у Петра в его тошнотворных эмоциях. — Но справедливость ему отдать надо: за меня он бился бы с десятерыми. В этом плане мне с Володькой повезло. Надежный тыл».
Парень уже лежал на земле бесчувственный, а Володька все еще лягал его ногами с точным замахом куда поуязвимее.
— Хватит. — сказал Петр. — Убьешь ведь, скотина, Володька остановился. Осмотрел свою недвижимую жертву. Констатировал:
— Сваливать надо, Петя.
Они подошли к совершенно пустому шоссе. Подождали в надежде на что-нибудь, едущее в город.
Им повезло — через пару минут они увидели приближающийся заленый огонек такси.
Володька поднял руку. Шофер сбавил ход. Остановился возле них. Володька открыл дверцу, полез в машину. Петр оглянулся на лежащего неподвижно и скрюченно парня. Шофер посмотрел вслед за ним туда же, сказал недовольно:
— Друга-то приберите куда-нибудь.
Володька посмотрел на Петра жалобными глазами:
— Куда бы его, Петь?
Они отправились вдвоем к парню и, подымая безжизненное и от этого очень тяжелое окровавленное тело, Петр содрогнулся и еще раз подумал: «Все-таки сволочь, этот Володька».
Вслух он сказал:
— Давай в канаву.
Они отнесли парня к придорожной канаве и положили на дно. Так тело не бросалось в глаза с дороги.
Вылезая из канавы, Володька спросил страшным шепотом:
— Думаешь убили?
Петр огрызнулся:
— Не знаю. Вали в машину поскорее.
Они забрались на заднее сиденье. Петр сказал шоферу:
— В центр. — и подумал: «В центре легче замести следы на случай, если дело плохо».
В сини луж плавился жар солнца, дежурили двойники облаков. В ряби каналов дрожали туши дворцов. Деревья вырастали ветками из дна и тянулись танцующими стволами наружу. С отвесных набережных, раскачиваясь как на сквозняке, свисали разноцветные гобелены зданий, и в узких коридорах между ними пробирались важные катера и лодки.
Плоская тарелка города, разбитая на сотню осколков-островов, плавала в пятипалом устье холодной Невы, обросшая отражениями, как днища забытых кораблей обрастают змеистыми водорослями, заплесневелыми раковинами и Бог знает какой еще фантастикой.
Ночами светлыми без ветра вода в каналах застывала в неподвижных аквариумах от моста до моста, и отражения вмерзали в стенки аквариумов неподвижным каменным сном города, или кошмаром его, где мосты выгибали спины в воду мягкими котами, ночные черные соборы свисали распятые крестами вниз, колокольни накалывали на шпили запутавшиеся в иле и водорослях облака, луковицы церквей без крестов плакали водяными струями.
Утром воскресший пульс города будил каналы, ветер выметал со дна рек и каналов облака, ломая отвесы спящих отражений дворцов и зданий и, очнувшись, они медленно колыхались забытыми в воде простынями.
Проходящий мимо катер волочил их на угольнике пенного следа. Они возвращались на место, воскреснув из осколков мелкой ряби, отстаивая себя от ветра, катеров, ритма и гула машин и прочей городской напасти.
