— Я говорю, что мы знаем об этом очень мало. Я пытался в своё время заняться им, но Фарги сказал, чтоб я держался подальше от всего этого.
— Фарги так сказал? — удивилась я. — Но ведь это твоя работа!
— Я сказал ему то же самое, но он заявил, что сам займётся этим, а когда я попытался возражать, он посмотрел мне в глаза и произнёс одну сразу: «Глостер, можешь мне не верить, но твоя голова мне дороже, чем своя, а потому я советую тебе прислушаться к моим словам и не лезть туда, куда тебя не просят». И у меня отпало всякое желание заниматься этим делом.
— Это похоже на довольно грубое внушение, — заметил Кристоф.
— Так оно и было, — согласился Брай. — Я тогда чувствовал себя оскорблённым и ошарашенным. Но, с другой стороны, мне не приходилось сомневаться в его искренности. Я знал, что он никогда не прибегает к таким методам в общении с нами. Короче, я понял, что он хочет оградить меня от опасности, и эта опасность, по его мнению, так велика, что ради такого дела можно выйти за рамки.
— Всё равно, как-то не очень хорошо смотрится.
— Это если не знать, что именно представляет собой Огненный Глаз, — напомнила я. — Как бы ты поступил на его месте, если б заметил что твой друг, не обладающий твоими способностями и знаниями, пытается сунуться как раз к окну Тьмы?
— Да, пожалуй, — согласился Кристоф.
— И всё? — спросила я. — Сам он ничего не говорил об этом? Ведь если этот Храм связан с Огненным Глазом, то он имеет для нашего расследования особое значение.
Брай задумчиво посмотрел на сад за окном.
— Ничего. Я сам как-то случайно услышал от одного мага, вернее, сдвинутого старика, который считал себя магом, что в основе культа Кусирата лежит вера в то, что когда-то Огненный Глаз был существом, могущественным богом, правившим на Киоте от имени Властителей Тьмы. Но однажды с небес спустился хрустальный бог из мира Мириадов Огней и загнал его под землю, превратив в незатухающий огонь. Однако по пророчествам древних жрецов Кусирата может снова получить телесное воплощение и прежнюю власть. Вот это воплощение и является целью служения.
— Что же ты сразу об этом не сказал? — подошёл к нему Кристоф.
— Старик был больно сдвинутый. А других подтверждений этому я не нашёл. Может, он напутал?
— Может. А что там с человеческими жертвоприношениями?
— Будто бы в особые священные дни, когда невольников распинали на Х-образных стальных крестах, Кусирата входил в их тела и мог общаться со своими жрецами. Но это было очень давно. Последние несколько веков ферги просто умирали на этих крестах, не становясь посредниками между богом и его служителями. Говорят, в них было слишком много жертвенного огня и священной ненависти к киотитам. Но это тоже непроверенные слухи.
— В записях Фарги может быть что-нибудь на эту тему?
— Я ничего не нашёл. Можешь посмотреть сам. Доступ к терминалам в студии и аппаратной у тебя есть.
— А в кабинете ничего не может быть? Какие-нибудь заметки, записи?..
— Он не писал, — вздохнул Брай. — Он рисовал.
— Тогда я пойду смотреть, что он рисовал.
Кристоф вышел. Брай печально взглянул на меня.
— Ты действительно чувствуешь его дыхание за спиной?
— Иногда, — кивнула я. — Пока не очень ясно… Тебе ведь не хватает его?
Брай пожал плечами и снова посмотрел в окно.
Я удивлён своим терпеньем. Он умер, — я живу, как прежде,
Хоть разлучась с ним, я всенощно рыдал, судьбу свою кляня.
И день, теперь прожитый мною, сам по себе такое чудо,
Что уж ничто, не сможет в мире сильнее удивить меня…
— Это не Хайям.
— Нет, это стихи Абу-Тамама. По части персидской поэзии я теперь и сам кого угодно за пояс заткну, — он обернулся. — Ты знаешь, для меня сейчас словно солнце зашло, но если б я точно знал, что оно светит сейчас там, где нет меня, и однажды взойдёт снова, мне стало бы легче.
В его глазах блеснули слёзы. Я взяла его за руку и постаралась сказать, так, чтоб он поверил:
— Там, где он сейчас, нет тишины и забвения. Он живёт, он думает, чувствует, он помнит о вас. Тот мир не столь далёк от нас. Я могла бы даже уйти туда на какое-то время и вернуться обратно. Я могла бы найти его и поговорить с ним. Но я бы всё забыла, едва перешагнув снова порог нашего мира. Может, поэтому мы и возвращаемся сюда, чтобы жить. Я возвращалась дважды, Кристоф — трижды. Этот мир как наркотик, или как любовь… Сюда невозможно не вернуться. И уж он-то вернётся точно… Он слишком любит эту жизнь.
