— Тогда готовность номер один! — скомандовал Васильев. — А я свяжусь с кем надо…
Смершевцы уже было собрались отправляться по названному Унтером адресу, как неожиданно в помещение вошел какой-то боец.
— Разрешите? — спросил он, и вид у него был при этом растерянный и озадаченный.
— Что тебе? — недовольно отозвался Васильев. — Мы спешим…
— Там это… — сказал боец. — Несчастье… Можно сказать — чрезвычайное происшествие…
— Что такое? — недоуменно спросил Васильев. — Какое происшествие? Говори толком!
— Погиб он, — сказал боец. — Повесился…
— Кто повесился? — не понял Васильев.
— Который в камере, — пояснил боец. — Которого мне приказано было сторожить. Ну и от случая к случаю проверять, как он там. Заходим мы с напарником в камеру, зажгли фонари и видим: вроде как помер тот, кого мы охраняли. Повесился на веревке. Прицепил он ту веревку к решетке на окне, а на другом конце той веревки и повесился. Мы, конечно, стали его тормошить, перерезали веревку, да только куда там… — Боец помолчал, судорожно сглотнул и продолжил: — Я, конечно, тотчас доложил обо всем начальнику караула. Беги, говорит начальник, к смершевцам, доложи им обо всем! Ну, я побежал. Вот, докладываю вам…
Несмотря на то что смершевцы торопились, они на какой-то миг застыли на месте после таких слов бойца. Уж чего-чего, а такого поворота событий они не ожидали.
— Повесился, значит, — сказал наконец Грицай. — На веревке… И где он только взял ту веревку, интересно знать? Слышь, обормот, — Семен свирепо глянул на солдата, — где он раздобыл ту веревку? Кто ему ее подсунул?
— Да откуда же мне знать? — с испугом ответил солдат. — Раздобыл, стало быть… Да и то сказать, в той камере чего только не было! Уж мы и обыскивали ее, и всякого хламу выгребли оттуда телеги, почитай, три, а вот поди ж ты. Отыскал страдалец для себя веревочку… Оно, конечно, дело понятное. Если захочешь, положим сказать, повеситься, то кто же тебя удержит? Все едино повесишься — хоть в тюрьме, хоть в ином прочем месте…
— Иди ты со своей философией знаешь куда! — рявкнул на бойца Грицай. — Только философии нам сейчас не хватало!
Испуганный боец тотчас же исчез, будто его ветром сдуло.
— Ну и что вы на это скажете? — Васильев по очереди оглядел трех своих бойцов.
— А что тут скажешь… — развел руками Никита Кожемякин. — Тут уж что ни говори, а все едино… Да и некогда нам сейчас рассуждать на такие темы. Нас уже ждут оседланные кони…
— И то правда, — согласился Васильев. — Все, помчались! — Но, не дойдя до двери, он вдруг остановился и в задумчивости произнес: — А может, оно и к лучшему…
— Что — к лучшему? — не понял Грицай.
— То, что он покончил с собой, — пояснил Васильев. — Сам себя осудил и сам же вынес себе приговор. И привел его в исполнение… Ведь, я так думаю, все равно его ждало то же самое. Так сказать, по законам военного времени. Да и вообще — по законам справедливости.
— А напоследок вспомнил, что он человек, а не фашистская овчарка, — добавил Кожемякин. — И о Фуксе рассказал все, что знал, и даже свое настоящее имя назвал. Оказывается, в жизни бывает и такое…
— Может, и бывает, — мрачно согласился Грицай и крепко выругался — непонятно, в чей адрес.
Карл Унке, он же Фукс, знал, что минувшей ночью были арестованы все его связные. Знал он также и о том, что советские бойцы обнаружили склады с оружием и частью уничтожили, а частью арестовали многих его боевиков. Откуда он это знал? Карл Унке был в своем деле профессионалом. Он прекрасно умел собирать интересующую его информацию, анализировать ее и делать выводы. Несмотря на то что возглавляемая им подпольная организация была, по сути, разгромлена, все же кое-кто из информаторов Фукса оставался на свободе. Они, информаторы, и доложили обо всем Фуксу: так, мол, и так, советская разведка вышла на наш след, взяла нас в кольцо, и это кольцо неумолимо сжимается. Знал Карл Унке и то, что по его следу идет подразделение Смерш, которое для того и создано в Красной армии, чтобы бороться с такими, как он, Фукс.