Однако очень скоро он понял, что шанс выжить у курсанта тоже невелик. Вот окончит он диверсантские курсы, вот отправят его на какое-то задание. Ему было все равно, какое это будет задание. Каким бы оно ни было, а итог будет один — смерть. Его непременно выследят, загонят в угол, как бешеного зверя, и пристрелят. Или, оказавшись загнанным в угол, он сам застрелится. Какая разница — хоть так, хоть этак, все едино — смерть.
Изыскать возможность и сдаться на милость советской власти? Он думал и об этом, но пришел к выводу, что и тогда погибнет. Уж слишком много у него грехов перед советской властью. Добровольная сдача в плен — раз, переход на сторону врага — два, диверсантская школа — три. Одно унтер-офицерское звание чего стоит! Какая уж тут милость?
А стало быть, нет у него выхода. Так что, когда начальник диверсантской школы Карл Унке предложил ему остаться в Травниках — в фашистском подполье, он, не раздумывая, согласился. Впрочем, он и отказаться-то не мог, потому что предложение Карла Унке являлось, по сути, приказом. А от приказов не отказываются. Отказаться от приказа означало умереть.
Ему определили в подполье важную роль — быть связным. Он прекрасно понимал, что это смертельная роль. Он знал, где можно найти Карла Унке, а это и был смертный приговор. Отсроченный во времени, но это без разницы. Если советская разведка нападет на след Карла Унке, то первым делом он ликвидирует его, Унтера, — чтобы таким образом оборвать с ним связь. А в том, что рано или поздно Карлу Унке прижмут хвост, Унтер ничуть не сомневался. Итак, куда ни кинь, везде за Унтером следовала смерть. Смерть — это страшно, и победить этот страх можно лишь одним способом — убедить себя в том, что ты мертв. Мертвым смерть не страшна.
Нет, не лгал Унтер на допросе у смершевцев… Мертвые не лгут, нет у них такой возможности. Мертвые всегда говорят правду.
…Унтер хорошо был знаком с азами оперативной работы. Его учили этому в лагере, когда он был там унтер-офицером, об этом же ему в подробностях толковали и в диверсантской школе. Ему и самому доводилось подсаживать своих людей к тем личностям из числа заключенных, которых он по каким-то причинам считал людьми сомнительными и ненадежными.
Поэтому он почти сразу же заподозрил Сыча и Башмака в том, что они не просто случайные однокамерники, а подсадные. Его подозрение лишь усилилось, когда Сыч и Башмак стали рассказывать ему о себе и о своих приключениях. Какое-то время он слушал их с мрачным молчаливым вниманием, а затем перебил:
— Не надо, хлопцы!
— Чего не надо? — удивленно произнес Башмак.
— Ничего не надо. Комедии этой дешевой не надо. Я ведь знаю, кто вы на самом деле. Точнее сказать, для чего вас подселили ко мне. Вам нужно узнать у меня о Фуксе? Я прав?
Ни Сыч, ни Башмак ничего на это не сказали. Трудно что-либо возразить так вот сразу, когда тебя разоблачили. Они продолжали молчать, и это молчание было против них, оно их выдавало.
— Так-то лучше, — усмехнулся Унтер. — Вы, хлопчики, помолчите. А я кое о чем подумаю. А потом, может быть, и поговорим.
Унтер умолк, прислонился к стене и закрыл глаза. В душе у него была пустота. И Унтеру вдруг показалось, что такая пустота — это хорошо, это как раз то, к чему он стремился все свои последние годы, начиная от сдачи в плен и заканчивая этой камерой. Пустота — это покой, как раз то, что ему нужно, как раз то, что у него осталось в душе.
— Значит, вам нужен Фукс? — Унтер открыл глаза и посмотрел на сокамерников.
В мире властвовала ночь, в камере было темно, лишь через небольшое, убранное решеткой оконце проникал рассеянный, неверный свет. В этом свете не было видно ни лиц, ни глаз, но Унтеру сейчас не нужны были ни чьи-то лица, ни глаза.
— Я скажу вам, как найти Фукса. — Унтер шевельнулся в полутьме. — А вы слушайте и запоминайте. Хорошенько запоминайте, потому что Фукс — хитрый зверь. Голыми руками его не возьмешь.
— Вот так-таки и скажешь! — хмыкнул Сыч. Поняв, что он и Башмак разоблачены, Сыч решил играть в открытую. — И, значит, мы должны тебе поверить… А вот только интересно, почему мы тебе должны верить? Вроде ты и этот Фукс заодно…
— Значит, не совсем заодно, — ответил Унтер. — Хотя можете и не верить. Как знаете… — Он помолчал и добавил: — Плевать мне на Фукса. Да и на вас мне тоже плевать. Я — один против всех. Если бы Фукс потребовал, чтобы я выдал ему вас, то я бы выдал. Но получилось так, как получилось. Я в ваших руках, и вы хотите, чтобы я выдал вам Фукса. Ну так слушайте.
Такая логика была не понятна ни Сычу, ни Башмаку. Путаная это была логика, вывернутая наизнанку. А может, в словах Унтера и вовсе не было никакой логики, а было что-то другое — поди разберись. Некогда было разбираться во всем этом душевном буреломе, не то было место и не те условия.
— Говори, — сказал Сыч. — Мы запомним…
— Мы памятливые, — подтвердил Башмак.
— Фукса поймать непросто, — сказал Унтер. — Потому что у него нет лица. Как можно поймать того, у кого нет лица?
— Это как так — нет лица? — удивился Башмак.