Сыч и Башмак легко согласились поучаствовать в оперативной игре, придуманной смершевцами. Они согласны были делать все, что их попросят, лишь бы заслужить доверие советской власти и доказать, что никакие они не изменники, а просто так сложились обстоятельства.
— Оно, конечно, в таких хитрых делах мы не большие умельцы. — Башмак покрутил головой. — Мы солдаты. Здесь мы, а там — враг. Врага надо уничтожить. Вот и все хитрости. Но если надо, то, значит, надо. Вы только растолкуйте в подробностях, что от нас требуется.
— Вас поместят в камеру к Унтеру, — терпеливо принялся объяснять Васильев. — Кто он такой, я вам уже рассказывал. Ваша задача — постараться выяснить у него, где сейчас находится Фукс. Фукс — эсэсовец, глава фашистского подполья, которое осталось в здешних местах после того, как фашисты откатились на запад. Этого Фукса нам надо ликвидировать. Ликвидируем Фукса — перестанет существовать подполье. Унтер знает, где сейчас Фукс. Обязан знать.
— Понятно, — сказал Сыч. — Как нам половчее выведать у этого Унтера о Фуксе? Небось просто так, за милую душу, он нам не расскажет.
— Не расскажет, — согласился Васильев. — Он и нам-то ничего не рассказал. Поэтому нам и нужна ваша помощь. Скажете ему так. Вы бывшие бойцы Красной армии. Попали в плен, бежали. Но воевать больше не пожелали. Не хотите вы воевать в Красной армии, у вас с советской властью свои счеты. Придумаете что-нибудь по ходу действия… Скажете, например, что вы — из раскулаченных семей. Скажете, что шибко вас обидела советская власть… После побега вы скрывались в Польше, но вас поймали смершевцы. Поймать-то вас поймали, да вот только доказать ничего не смогли. Наоборот, вы убедили смершевцев в том, что боролись с фашистами в польском подполье. Скажем, в городе Люблине. И вот завтра или послезавтра вас должны выпустить. Ну и предложите Фуксу свою помощь. Осторожно предложите, как бы между прочим, не навязываясь. Мол, может, нужно кого-то о чем-то предупредить на воле, кому-то передать какую-то весточку.
— Главное, напирайте на то, что вы не любите советскую власть, — дополнил Грицай. — Просто-таки ненавидите! Но смотрите, не переусердствуйте. Не лезьте без особой надобности этому Унтеру в душу. Он хотя и вражина, но мужик умный и чуткий. И, если перегнете палку, он вас мигом раскусит.
— Ясно, — ответил Сыч.
— Ну а если ясно, то сейчас вас отведут в камеру, где сидит Унтер. Постарайтесь управиться за ночь. На большее у нас нет времени. Я вам даже не приказываю, а прошу: помогите, чем можете и как можете.
— Постараемся, — ответил Сыч, помолчал и спросил: — Скажите, эта помощь нам зачтется?
— Обязательно, — сказал Васильев. — Я напишу рапорт куда следует. О том, что вы оба помогали нам в изобличении вражеской диверсионной группы. Помогали добровольно.
— Спасибо, — ответил Сыч дрогнувшим голосом. — Мы постараемся… Но — если у нас ничего не получится? Что тогда?
— Может, и не получится, — сказал Васильев. — То дело, которое мы вас просим сделать, — тонкое дело. Но это без разницы. Рапорт я все равно напишу. Мы смершевцы, к нашему мнению прислушиваются. Так что, глядишь, мы еще с вами будем брать Берлин.
— Спасибо, — повторил Сыч.
А Башмак по душевной своей простоте и вовсе ничего не сказал. Он лишь крякнул и потер ладонью глаза.
Унтер, когда его допрашивали смершевцы, ничуть не лгал. В самом деле, он дошел до такого состояния, когда ему было все равно — жить или умереть. Конечно, когда он находился на свободе, то больше думал о жизни, чем о смерти. Так бывает со всеми людьми: те, кто свободен, не думают о смерти, а строят планы относительно дальнейшей своей жизни. Это когда ты лишишься свободы, то поневоле начинаешь задумываться о смерти.
Впрочем, даже на свободе Унтеру в принципе было все едино: жить так жить, умереть так умереть. Потому что свою свободу он не считал за свободу. В самом деле, какая же это свобода, когда ты связан и стреножен множеством пут и веревок? И это такие путы, которые просто так, единым махом, не разорвешь. В концлагере он сам предложил свои услуги фашистам и усердствовал настолько рьяно, что вскоре стал солдатом фашистской армии и даже выбился в унтер-офицеры. Очень немногим из числа военнопленных это удавалось, а вот ему удалось.
И хотя ему это удалось, он не чувствовал себя свободным. Наоборот, он явственно ощущал на себе путы, и эти путы его раздражали и угнетали. Сам себя он представлял зверем, привязанным на длинном поводке к колу. Хоть поводок и был длинным, но все равно это был поводок, а не свобода. Тем более что этот поводок в любой момент могли и укоротить.
Его и укоротили, после того как по его оплошности из лагеря сбежали двое заключенных. Его поставили перед выбором: либо превратиться в прежнего бесправного узника, либо стать курсантом специальной диверсантской школы. Не раздумывая, он выбрал второе — стал курсантом. Он прекрасно понимал, что, будучи узником, непременно погибнет. А если станет курсантом, у него появится шанс выжить.