Я вступаю в СА, потому что с детства был националистом. Так воспитал меня мой отец, тоже рабочий: у него не было времени, чтобы якшаться с коммунистами или социалистами.
Новое движение, фюрерский принцип привлекают меня уже давно. Я верю в Национальную Идею, провозглашенную нашим вождем.
Я националист, люблю Отечество, никогда раньше не состоял ни в каких политических партиях.
Я давно хочу, чтобы в Германии наступил порядок, чтобы мы изба вились от еврейской заразы, и пусть поскорее придет тот день, когда мы сможем уничтожить социал-демократических заправил.
Я немец и ариец — и считаю ниже своего достоинства поддерживать это буржуйское еврейское правительство.
Я не стану рассматривать здесь мотивации своей выборки нацистских военных преступников, которую представлю в следующем томе (хотя бы потому, что все они были достаточно необычные люди). Однако, как и любое успешное движение, нацизм привлекал к себе и сторонников с расплывчатой или минимальной мотивацией. Так, офицер Герштейн (тот, что позднее, рискуя жизнью, разоблачал нацистский геноцид) вспоминал, что присоединился к движению сразу по получении инженерного и медицинского образования — из чистого идеалистического национализма. Он верил, что нацисты возродят Германию. Шельтес, молодой архитектор, сотрудник Альберта Шпеера (гитлеровский градостроитель и экономист), чувствовал, что «должен сделать выбор… между левыми и правыми. Политическим в Германии стало все… и я выбрал правых — то есть национал-социалистов». Хупфауэр, впоследствии секретарь-референт Шпеера, а в то время многообещающий адвокат, надеялся учиться за границей. Однако «друзья убедили меня остаться. Партия намеревалась изменить всю систему трудовых отношений, выстроив ее на принципе совместного управления и разделения ответственности между управленцами и рабочими. Умом я понимал, что это утопия, но сердцем в нее верил. Тот суровый, но заботливый социализм, что обещал нам Гитлер, отвечал моим чаяниям» (Sereny, 1995: 146, 180–181, 356). Как видим, эти два члена команды Шпеера демонстрируют «прыжок веры», хотя, будучи интеллектуалами, разумеется, они не могли не понимать фундаментальную политическую и классовую двойственность нацизма: он — правое движение или движение, примиряющее классы?
Именно с этой двойственностью связаны основные проблемы и внутренние противоречия движения. В 1932–1933 гг. СА упорно сопротивлялась сделкам Гитлера с элитами и отходу от нацистского социализма. Возникло типичное для фашизма противоречие между революционными и бюрократическими тенденциями (см. Mann, 1997). Боевики СА гордо называли себя пролетариями — это звучит и в их марше:
Лидер СА Рём, хоть и не был теоретиком, поддерживал государство «рабочих, крестьян и солдат», с опорой на германских фронтовиков (Fischer, 1983: 55–56, 82–83, 149–159).
На мой взгляд, нацизм был концептуально не слабее, а эмоционально сильнее большинства современных политических движений. Обладал он и характерной для политического движения динамикой: противоречие между тремя элементами официальной идеологии, радикальные рядовые члены и более консервативная верхушка. Характерная для него двойственность так же ни по форме, ни по степени не отличалась от того, что часто встречается в обычных политических движениях. Непререкаемый авторитет Гитлера позволял успешно подавлять сомнения и раздоры.
Мы вкратце описали основные убеждения нацистов. Но что за люди исповедовали эти убеждения? Можем ли мы выделить основные группы поддержки нацизма?
