Помощник извинился, чертыхнулся и взял Свешникова под руки. Тот поднялся с трудом, но в целом путешествие до столовой прошло успешно, и вскорости Никифор Иванович бодро похрапывал на оттоманке. Ноги его, в силу длины, свешивались с диванчика; буйна головушка покоилась на атласной подушке с павлинами, которую подложила сердобольная Генриетта.
В голове у Курекина в то же время складывалась следующая картина. Мотива у Генриетты на первый взгляд не было. Зато у неё была возможность, ведь именно она нашла тело, а значит могла и подсыпать яд в бокал. С другой стороны, без мотива возможность особой роли не играет — зачем Генриетте убивать княгиню, которая была, хоть и не близкой, но подругой. С третьей стороны, если Сиверс действительно когда-то ухаживал за Верой, то мотивом могла быть ревность.
Свешников вызывал куда больше подозрений. Его взрывной характер вполне мог привести к трагедии. Раз он был влюблен в Веру, но никак не мог добиться взаимности, то вполне мог захотеть её убить под влиянием страсти. Тут Курекин вспомнил фразу из какого-то произведения: «Так не доставайся же ты никому», которую один из героев произнес, выстрелив в любимую женщину. Вполне в духе штабс-капитана. Тем более, что как выяснилось, он знал, что под личиной «племянника» скрывалась именно она. Была ли у Свешникова возможность отравить княгиню? Вот тут следовало бы поговорить с Фёдором, который должен был наблюдать за гостями.
Прежде чем беседовать со своим помощником, Курекин решил еще раз просмотреть свои записи, и он вернулся в гостиную. Снаружи завывал ветер, а дождь хлестал, что есть мочи, по окнам и барабанил по крыше. В камине заплясал огонь. Пётр Васильевич нахмурился. Он не любил, когда в преступления, совершенные реальными людьми, примешивалось что-то сверхъестественное. Посмотрев на свою хламиду — одеяние призрака — Курекин направился обратно в столовую. Следовало продолжить опрос и вызвать следующего гостя. Радецкую или Фёдора? Если бы его помощник заметил что-то подозрительное, наверняка бы уже рассказал.
— …пришедшие к нам с простого крестьянского стола, — вещал Герман Игнатьевич с упоением, когда Курекин открыл дверь. — Однако не будем забывать, что французы многое заимствовали из русской кухни. Например, когда-то они ставили на стол все блюда сразу. Вот как у нас сейчас. Но перед нами стол фуршетный, а для обычного стола у русских людей наблюдается смена блюд. Но французы ставили и холодное, и горячее. Вот только горячие блюда полагалось накрывать колпаком, чтобы они не остывали. Когда наш император Александр Первый по случаю победы над Наполеоном… — тут Курекин заметил совершенно кислую физиономию де Шоссюра, — …решил устроить парад и банкет для тысячи гостей, он пригласил известного во Франции шеф-повара Мари-Антуана Карема. Тогда впервые ему пришлось сервировать столы à la russe.
В этот, можно сказать, возвышенный, патриотический момент Радецкий заметил следователя.
— Ох, Пётр Васильевич, простите, наверное, вам надо по службе что-то объявить?
Слушатели, чуть ни подавились вкушаемыми под рассказ Германа Игнатьевича закусками и едва ни поперхнулись винами. Курекин своим появлением нарушил установившуюся гармонию, которой вовсе не мешало похрапывание Свешникова, даже напротив — оно вносило определенную уютную нотку.
— Это я прошу прощения, что перебил вас, Герман Игнатьевич! — сокрушенно всплеснул руками следователь. Полы его длинной хламиды взлетели и плавно опустились обратно к полу. — Но все устали, а я хотел бы продолжить беседовать с гостями. Вот, думал вашу супругу пригласить в гостиную. А вы продолжайте, продолжайте. Сам бы слушал, но долг превыше всего! Ольга Михайловна, не возражаете?
— Нет, конечно, пойдемте. Мне потом муж дорасскажет про сервировку à la russe.
— Ну-с, Герман Игнатьевич, говорите же дальше! — поторопил Каперс-Чуховской Радецкого. — Вы там еще что-то про соусы обещали и вот этот пирог.
— Шепардский, верно. Еда простого ирландца. Скорее, не пирог, а запеканка. Для большей тонкости вкуса я предложил шеф-повару клуба использовать не баранину, а курицу. Также добавить жареных грибов…
Для Курекина, которому страсть как захотелось пирога или запеканки, как ни назови, настала печальная минута. Ему пришлось выйти из столовой и закрыть за собой дверь.
— Вы же почти не едите! — Ольга Михайловна, видимо, уловила его вздох или услыхала звук проглатываемой слюны. — Погодите, Пётр Васильевич, я вам принесу закусок.
Она быстро вернулась в столовую, наполнила большую тарелку и попросила Фёдора принести им в гостиную бутылку коньяку с бокалами.
— Благодарю вас! — поклонился следователь, которому было неловко перед дамой, но страсть как хотелось поесть. — Еще раз прошу извинить!
— Не извиняйтесь! Лучше налейте нам коньяк. Французский. Весьма недурен! И я готова ответить на ваши вопросы.
Курекин подчинился, налил и задал первый — по традиции про знакомство с княгиней.
