— Видите ли, — продолжил Курекин, — подозреваю, что именно в этой солонке и находится цианид. Герман Игнатьевич, не откажите в любезности, с вашим-то нюхом. — И он протянул солонку Радецкому. — Возьмите с салфеткой, мало ли…
Герман послушно взял солонку и понюхал.
— Определенно пахнет не солью, — сразу заключил он. — Горький миндаль.
— Вот-с! Мало того, что у графини Сиверс украли из дома солонку, так еще и насыпали туда цианиду, — Курекин забрал солонку из рук Радецкого. — Что ж, к сожалению, у нас по-прежнему нет доказательств. Принадлежность солонки графине Сиверс ничего нам не доказывает. Пренеприятно указывает на графиню, простите, но слишком уж это бросающаяся в глаза вещь, чтобы сыпать в нее яд.
— Я не травила Веру! — воскликнула Генриетта, прижимая платок к глазам, из которых потоком лились слезы. Знавал следователь преступников, и понимал, что вряд ли графиня умело изображает невиновность. Явно чувства искренние. Хотя, кто знает. Дамы в актерстве больше преуспели, чем господа.
— Пётр Васильевич, при всем уважении! — вмешался Сиверс.
— Сожалею, — Курекин слегка наклонил голову. — Господа, а кто ходил в туалетную комнату в последний час-полтора? Извиняюсь стократно за очередной неуместный вопрос.
В туалетные комнаты в указанный промежуток времени успели сходить все, кроме Бобрыкина и де Шоссюра.
— Я посещал их трижды! Вяжите меня, вяжите! — возопил Свешников, вытягивая вперед руки. — Как цареуби йц на волю выпущать, так пожалуйста! А тут уж нельзя ни посолить, ни нужду справить! Прошу прощения, дамы! — он отвесил низкий поклон в сторону Генриетты и Ольги Михайловны, едва при этом пассаже не упав, но был поддержан Сиверсом, который стоял рядом.
— Боже мой, господа, никто вас не собирается наказывать за посещение туалетной комнаты, — Курекин потряс полами хламиды, которая постоянно запутывалась меж ног. — Просто хотел узнать, не видел ли кто этой солонки.
Все дружно помотали головами. А чего еще от господ ждать — что они будут разглядывать стол для официантов?
В который раз вздохнув, Курекин отправился в библиотеку. На стол с фолиантом, бутылками, бокалами, письмом и пуговицей он поставил солонку.
— Афанасий Никифорович, не сочтите за труд, пойдемте побеседуем, — обратился следователь к Каперсу-Чуховскому, вернувшись в столовую. — Тут пока поуляжется.
— Мы сможем забрать солонку? — пролепетала Генриетта. — Память о бабушке, да и дорогая она.
— Конечно, — Курекин обернулся. — Закончим расследование и заберете. Пока же в ней яд, которым, предположительно, отравили княгиню Килиани и пытались отравить Германа Игнатьевича. Важная улика!
Графиня Сиверс снова всхлипнула. Граф опять приобнял жену за плечи. Курекин, про себя чертыхнувшись, вновь извинился и поспешил ретироваться в гостиную.
В гостиной в кресло уже уселся Афанасий Никифорович Каперс-Чуховской. Он был самым старшим в компании: ему исполнилось пятьдесят пять лет. Он рано овдовел, так и не успев обзавестись потомством. Годы шли, и Афанасий Никифорович заделался холостяком, активно занимался благотворительностью, театром и рестораном, расположенными на территории его огромного поместья. Из-за большой любви к вкусной еде Каперс-Чуховской постоянно набирал вес, что доставляло ему определенные неудобства — человеком он был активным и подвижным, но одышка вынуждала двигаться всё меньше. Врач советовал диеты. Однако лишать себя вкусной пищи Афанасий Никифорович категорически отказывался.
Несчастная пуговица не выходила у Курекина из головы, поэтому он решил начать с нее:
— Простите великодушно, что я про такое. Но вот вопросец. Вы пуговицу сегодня потеряли с жилетки. И так как она валялась в библиотеке, я хотел вас спросить, не видали ли вы чего важного. А и неважного тоже.
Каперс-Чуховской закряхтел, расстегнул фрак и ткнул пальцем в выдающееся пузо.
— Поглядите, какой кошмар! Никак не могу похудеть. Привычка вкусно кушать, знаете ли, и не без помощи моего многоуважаемого Германа Игнатьевича. Мы с ним наметили сделать специальное меню. Вкусное, но с целью похудения. Но пока мучаюсь. Не то чтобы у меня не было денег заказать новые жилетки, однако надежда вспыхнула снова. Авось с новым меню получится уменьшить вес. Вот так у меня и оторвалась прямо после спектакля пуговица. Ел, каюсь. Много ел. Видимо, жилет не выдержал. Точнее, пуговица не выдержала.
Полностью подтверждая собственные слова, Афанасий Никифорович взял канапе с тарелки, которую принес из столовой, и целиком отправил в рот.
— Лосось вкуснейший. Рекомендую, если не успели попробовать, — прокомментировал он и запил канапе шампанским. — Люблю, знаете ли, эксперименты Германа Игнатьевича. Полюбился мне аперитив, шампанское с коньяком. Сейчас не аперитив, но и время странное. Согрешу. — И он плеснул в бокал коньяку.
— Да-да, — промямлил Курекин, размышляя, что сделать сначала: повторить вопрос про библиотеку или съесть канапе с лососем. Дело решилось в пользу канапе, но прожевав, он все же спросил: — Так в библиотеке не видели чего, Афанасий Никифорович?
