— Логично, — Курекин не спорил с уже очевидным для него фактом. — Мне и так понятно, что смерть княгини нужно расследовать отдельно. Но, тем не менее, те убийства тоже нуждаются в нашем внимании. Игнорировать их нельзя. Над членами сообщества нависла угроза.
Сиверс молча, маленькими глотками, пил коньяк. Сначала он вдыхал его аромат, потом чуть отпивал из бокала. Курекин видел, что большего от собеседника сегодня не добиться. Он и так узнал много. Вот только как бы эти знания применить для поимки убийцы, следователь не мог взять в толк.
— Вы, кстати, на двух убийствах присутствовали, Ефим Карлович. Как и прежде никаких важных деталей не упомните?
— Да, при мне выстрелили в Золотилова прямо вот в этом помещении и отравили князя Бабичева. Тем же треклятым цианидом. Уже трижды его применяют. И вот сказать-то нечего. Кабы знать заранее… Сожалею. Сам заинтересован в исходе следствия, но помочь нечем.
— Тогда последний вопрос и не буду вас больше мучить. Для меня оказалось неожиданностью, что Александр Карлович фон Гольштейн ваш сводный брат. Вы мне не говорили, хотя его закололи у Свешникова. Почему вы скрывали родство?
— Не скрывал. Как-то вопрос не вставал. Не посчитал нужным. — Было заметно, что Сиверс юлит и не может найти оправданий. Наконец, он продолжил: — У нас не очень хорошие отношения. С детства. С возрастом враждовать в какой-то момент перестали. Но тут умер наш отец. Из-за наследства опять все началось сначала.
— У вас один отец, но фамилии разные? — уточнил Курекин.
— У меня фамилия маминого отца. Дело в том, что мой дед по её линии в своем завещании указал условие: его фамилия должна перейти наследнику мужского пола. Вместе с титулом. Пока я не родился, деньги вкладывал мамин опекун. Домами дед разрешил пользоваться, но продавать их было нельзя. После моего появления на свет всё по завещанию перешло мне, включая фамилию. А у сводного брата фамилия и титул нашего отца.
— Вам, получается, оказалась выгодна смерть брата?
— Да, можно и так сказать. У Александра есть сын. Но отец все оставил нам с братом, не указав дальнейший ход событий. Брат не успел получить свою долю наследства, поэтому формально передавать сыну из него нечего. Я пока не решил, что с этим делать. Наверное, сам передам племяннику какую-то часть. В любом случае он становится членом общества «Хранители истины». Скорее всего, ему перейдет фолиант, который хранился в Дании у Александра Карловича. Мне придется туда поехать. Брата убили совершенно неожиданно, и я не знаю, где он прятал книгу.
— Вот Никифор Иванович говорит, что задолжал ему в карты большую сумму. Странным образом, бывает, смерть человека крайне выгодна. В данном случае, вам и Свешникову, — Курекин отметил что-то на листке бумаги. — Перво-наперво ищи мотив. Вот тут аж два мотива, а толку от них мало. Вас вот вообще не было у штабс-капитана… Хотя убийца проник в комнату по потайной лестнице, и его никто не видел, так что это не дает вам алиби.
Сиверс криво улыбнулся. Разговор ему не нравился всё больше, и следователь это чувствовал. Понятно — когда тебя обвиняют, пусть и косвенно, в убийстве, приятного мало. И если в случае с княгиней мотива Курекин не усматривал, то с Александром Карловичем фон Гольштейном выходила совсем иная история. Граф Сиверс это осознавал. Про Веру он говорил искренне, не напрягаясь. А вот темы, касавшиеся хранителей, брата явно выводили его из себя.
— Спасибо, Ефим Карлович, не смею вас более задерживать, — не дождавшись ответа на свои реплики, Курекин решил завершить разговор.
Глотнув еще коньяка, граф встал и направился к двери. Возле неё он обернулся.
— Брата я не убивал. У меня есть алиби. Именно в тот день я был у княгини Килиани с визитом. Но она тоже мертва и подтвердить не сможет. Вот такие каверзы судьбы. — С этими словами он вышел и медленно прикрыл за собой двери.
«Хотел хлопнуть, но сдержался», — подумал Курекин, в очередной раз поразившись умению Сиверса сдерживать эмоции. Следователь подошел к окну. За его спиной часы тихонько пробили четыре утра. Но за окном, как и раньше, висела густая тьма. Шёл дождь, из ливня перешедший в противную морось. Курекин передернул плечами и закутался в хламиду — ему стало холодно. То ли от недосыпа, то ли от того, что в комнате опять начал гаснуть камин.
В его голове, в полном соответствии увиденной картине, царил мрак. Он перебирал мотив за мотивом, гостя за гостем. Никаких проблесков. Опрошены все. Зацепки, как на драной рубахе нитки, повисли бесполезно в воздухе. Потянешь, и рубаха лишь порвется сильнее. Курекин прекрасно знал, что в результате расследований только ленивый не откопает грязного белья. Но он также понимал, что от этого не всегда есть прок.
В дверь гостиной постучали. Вошёл Радецкий.
— Все устали. Ни спать не могут, ни есть, ни пить, ни мои байки слушать. Вы тоже, Пётр Васильевич, наверняка с ног валитесь, — сказал Герман Игнатьевич, хмурясь. — Есть хоть какие выводы?
— С выводами беда, — откликнулся Курекин, отходя от окна. — Нашел мотивы и даже возможности. А толку-то…
